Сексолог Женька
Шрифт:
– Думаю: время такое, гнилое.
– Время, время... Долдоните , как попугаи. Что ж вы, как лягух и в болоте киснете? Почему гниль не уберёте? А? Неужели не противно?
– Противно... Только Федор Матвеевич, вы извините меня, но этот вопрос сложный, политический. Мы, молодёжь, с таким же жаром можем вас, стариков, спросить: почему гниль нам в наследство передаёте? Почему не устранили, когда она только начиналась?
– Это как же? Поясните, будьте так любезны.
– Простите, не хочется. Потому что мы наверняка крупно поссоримся. Давайте поговорим о другом. Одним словом, об отцах и детях. У вас в доме... больной человек. К то он вам?
Фёдор Матвеевич внимательно всмотрелся в лицо Жени, скорбно сжал губы:
– Зять. Видели...
– Видел.
Фёдор Матвеевич тяжело молчал, попыхивая трубкой. Женя почувствовал себя неловко: собственно, в о имя чего он заговорил об этом? Хотел упрекнуть, что больной неухожен? А имеет ли он на это право? Нет. Т ак чего...
Между тем девушка скрылась за калиткой, и Федор Матвеевич поднялся.
– Трогаем до дому. Так вот про зятя... Понимаю, чт о хотели сказать: почему грязный? Вот гляньте,- указал на спичечный коробок в придорожной пыли. – Кому он нужен?
– Виктор не коробок, человек...
– Человек,- горько усмехнулся Фёдор Матвеевич. – Ч еловек давно умер. К абы человек... а так никому ненужная сломанная вещь...
– Но вы кормите его.
– Кормим. Моя б воля, так усыпил бы, как усыпляют ветеринары котов... Кормим... Не умерщвлять же голодом, мы-то человеки...
Фёдор Матвеевич выразительно замолчал, всем своим видом давая понять: тема исчерпана и закрыта. Впрочем, Ж еня сразу, едва тот заговорил, понял: разговор о в не получится. На сердце легла невыразимая тяжесть, которая с циркуляцией крови разносилась по всему телу.
К дому подходили молчаливые, насупленные.
Во дворе их встретила Екатерина Васильевна, кормившая собаку.
– Женя, может, вы тоже хотите помыться? Девки, поди, уже одеваются.
– Спасибо, мы с Эдиком помылись, когда шли сюда.
Екатерина Васильевна подозрительно глянула на мужа, затем на Ж еню:
– Что стряслось? Поругались?
– Ну, мать, ты как ляпнешь... Чайку свеженького сделай нам.
– Я же не слепая – вижу, – обиделась Екатерина Васильевна.
– Нет, нет, что вы – поспешил успокоить её Женя. – Не ссорились мы, не т причины. О нынешней молодёжи поговорили.
– Да уж, – выпустил Фёд о р Матвеевич клуб дыма, и как бы спрятался за ним.
– Это он любит,- усмехнулась Екатерина Васильевна, – мёдом не корми, дай посудачить о молодёжи.
Со стороны бани донесло сь пение , все невольно оглянулись: по дорожке к дому шли Альбина и Надя. Альбина в голубом, спортивном костюме, плотно облегавшем её крепкую почти мужскую фигуру, бодро шагала впереди, что-то напевая. Во всём её облике читалось самодовольство и великая удовлетворённость жизнью. Ей было хорошо , и она блаженствовала. Чего нельзя было сказать о Наде : в просторном халатике, голоногая она выглядела усталой, даже за мученной, н ечто старушечье появилось в её фигуре. Что за метаморфоза?
– С лёгким паром.
Альбина впервые осмысленно по с мотрела на Женю, поблагодарила, снисходительно улыбнувшись. Как госпожа слуге на дежурную любезность.
Надя чуть слышно обронила "Спасибо", сдавленно вздохнула.
На верхней ступеньке крыльца Альбина обернулась, и неожиданно спросила:
– Послушай, а где я могла тебя видеть раньше?
– Если только во сне.
– Глупости, мужчины мне не снятся. Кроме шуток: знакомое лицо...А, ладно, утром поговорим, сейчас я не в форме.
– Вам где постелить?
– спросила Екатерина Васильевна у Жени.
– В доме или на сеновале?
– На сеновале.
– Хорошо, я сейчас постелю. Только вы там не курите.
– Я вообще не курю.
– Ну и добре. Ступайте в дом, чайку попейте.
ГЛАВА 15
Из тягостного сна его вырвала перекличка петухов. Машинально глянул на руку и чертыхнулся: часы-то разбиты.
Оделся и вышел во двор. Светало. Лёгкий туман нехотя удалялся в горы. В тополях активно пробуждались щеглы.
Женя направился к туалету и внезапно замер, услышав странные звуки, долетавшие из-за кустов чёрной смородины. Кто-то плачет? Осторожно, почти на цыпочках, приблизился к кустам: на скамеечке сидела Надя. Она была в одной сорочке, уткнувшись в поджатые колени, плакала.