Сексолог Женька
Шрифт:
– Эля, что? Нога болит?
– Здесь, здесь у меня болит!
– почти закричала, ударив себя в грудь.
– Чего же ты терпела, глупенькая? Давай помогу одеться - и живо к врачу.
– Врач мне не поможет, - попыталась улыбнуться сквозь слёзы Эльвира, судорожно сглотнула.
– Не мели чушь, зашибла что-нибудь, когда упала.
– Да нет же, нет,- Эльвира опять расплакалась.- Ничего в ы не понимаете... Такой умный, а ничего не понимаете.
– Хорошо,- Женя присел на кровать. – Объяснись. Я действительно не понимаю твоих слёз. Только не реви, чётко и ясно, суть дела.
– Чётко и ясно... Не реви, а что я могу поделать, если хочется реветь?
– Причина?
– Сон мне приснился... Папа вернулся, весёлый, добрый. Мама такая счастливая... и все мы такие... радостные. И Эдик, и Алька... Потом, потом...-Эльвира быстро-быстро завсхлипывала, кинулась лицом в подушку.
– И что же потом, потом?
– А потом, – вскинулась девочка, и закричала в лицо Жени: – Вы пришли из армии... Я так летела вам навстречу... а вы... вы были не один! Вас под руку держала большая длинноногая девица, вся такая... В ы сказали: "Познакомься, Эля, это моя жена". "А как же я?!" – кричу. А вы... и она тоже... засмеялись... Как над несмышлёнышем. И она, эта ваша, по дурацкому усмехаясь, сказала : "Не смеши кур, маленькая. Какая из тебя женщина, у тебя же ни сиськи, ни...п...п...письки". Ненавижу! Ненавижу её, корову крашенную! Если у неё грудь, как вымя у коровы, значит... значит... она лучше меня? Да? Да? Ещё обзывается...
– Это как? – пряча улыбку, спросил Женя.
– Что меня даже обнять страшно... только в кармане носить, как собачку чау-чау... Ненавижу! И вас и эту корову!
– Эля, Эля, какая же ты ещё... – Женя осёкся, опасаясь новой вспышки, если произнесёт слово"глупенькая".- Эля, всё это чушь собачья. Фантазии роста.
– Чушь, да? Чушь? Фантазии? – Эльвира резво вскочила на ноги, нервно рванула бретельки – ночнушка гармошкой сползла на кровать. Остервенело, щипала Эльвира и хлестала своё худощавое тело, едва обозначившиеся грудки. – Это чушь?! Это фантазии?! Чучело огородное! Лилипутка проклятая!
– Замолчи, истеричка! – Женя схватил её за плечи, с силой тряхнул, выпустил, резко поднял ночнушку, стянул обрывки бретелек , завязал узлом.
– У наших девчонок в классе уже вот какие, – продолжала по инерции Эльвира, выбросила вперёд кулачок с побелевшими пальцами. – А у меня... у меня...
– Мозги есть? Есть мозги у тебя? или в твоей головёнке только мусор? Отвечай: есть мозги?
– Есть...
– Тогда думай, шевели ими. Природа сделала тебе такой подарок, продление юности. А девчонки твои скороспелки, они быстро перезреют и загниют. А ты всё ещё будешь цвести и пахнуть. Они как яблоко белый налив, а ты как зимнее, апорт. Любишь, апорт?
– Да...
– И я люблю. Это мой любимый фрукт. Так что утри слёзки, выбрось из голов ы чушь, и живо одеваться. Приготовь лёгкий завтрак, потом съездишь в село. На лошади. Отвезёшь записку Тане Чешковой. Знаешь её?
– Знаю. Но она... плохая.
– Кто тебе сказал?
– Все говорят. Её из города в ы гнали из-за...
– Запомни, Эля: плохих людей нет, есть больные и здоровые. Здоровые , с куриными мозгами, дальше своего носа не видят, многого не понимают, а то, что им не понятно – плохо. Так на человека вешают ярлык. Это легче, чем вникнуть в суть, помочь человеку в его беде. Так и с отцом твоим: не поняли, и отмахнулись – плохой, безнадёжный, мертвый . Идиоты! Он живой, только крепко спит. И Таня поможет твоей маме разбудить его. Ещё зайдёшь к своим , и скажешь деду, что нужно достать десяток маленьких утят, кассету с Робертино Лорет ти. Всё, я пошёл помогать Эдику.
У двери Женя обернулся и деланно серьёзным тоном произнёс:
– Чушь и слёзы оставить здесь. Выйдешь отсюда такая, будто услышала от меня согласие взять в жёны. И что бы весь день такой была! Ясно?
– Ясно... Женя.
– Улыбочку, - Женя навёл на Эльвиру воображаемый фотоаппарат.
– Ещё, ещё счастливее. Глаза, глаза тоже пусть улыбаются. Во! Снято!
Эльвира рассмеялась, расковано, смутилась:
– Ну, вас... всё шутите...
– Бери пример, невеста.
Эльвира вспыхнула, как маков цвет.
Женя с Эдиком в ы гнали отару на склон. День обещал быть жарким.
Эдик, с похмелья, мрачный, помятый, покрикивал на овец.
– Ты мне очень не нравишься, – сказал Женя.