Чтение онлайн

Показал сам, как удобнее перехватить кухонный инструмент.

Олёшка старался: картофелины из-под его ножа выходили квадратными и прямоугольными, зато чистыми, ну почти чистыми.

Его и, правда, никогда не заставляли работать. Пока мой напарник почистил десяток, я успел смести всю оставшуюся кучу.

— Умеешь, офицерик, — искреннее восхищение во взгляде главного повара мне очень польстило.

Как правило, моих успехов в черной кухонной работе никто не замечал.

— А нарезать соломкой, господарик, по силам тебе? — уточнил повар.

— Могу, — кивнул я, — только руки сполоснуть да доску покрепче выбрать осталось.

— Давай, — кивнул повар, выкладвая передо мной хорошую деревянную доску.

Я понимал, что красоты, которую достигают настоящие мастера, не покажу, зато я орудовал ножом быстро, время от времени сбрасывая нарезанную картошку в большое глиняное блюдо.

— Умеешь, — улыбнулся светло главный повар, — если так же врага крошить будешь, как картошку, повезло замку с тобой. А теперь отдохните, ребятки. У нас ведь помощников хватает, а вам защищать нас всех придется. Где ж и поспать сладко, как не на гаубтвахте? — подмигнул он нам, провожая в узкую каморку с мягкой уютной постелью.

— Ложись к стеночке, Олёшка, — кивнул на кровать я.

— Не, я вот тут на скамье размещусь, — покачал головой ботаник-белоручка, почему-то отчаянно краснея.

— Как хочешь, — свернулся я калачиком посредине великолепно мягкой кровати и тут же уснул.

Сначала я наслаждался отдыхом, сон был сладким и приятным, но потом мне приснился конверт. И я вспомнил, что так и не достал письмо отца из своей куртки. После отцовского дневника следовало прочитать его письмо. Я проснулся, словно от толчка, и скользнул к своей куртке, которую повесил на спинку кровати, раздеваясь.

Вытянул помявшийся конверт, надорвал торопясь так, что задрожали руки, и попытался разобрать те несколько строк, что отец набросал для меня.

В комнате было темно. Я скользнул по кровати к окну. Месяц сиял, но его серебряного света не хватало, чтобы разобрать слова. Я пожалел, что не носил никогда зажигалки. И тут на узком подоконнике обнаружил свечу в кривоватом подсвечнике.

Вероятно, в замке пользовались не только факелами, но и свечами, потому что здесь исчезали вещи, которые не соответствовали махровому средневековью, и электричества, видимо, не было.

Я потрогал фитилек свечи и вздохнул.

Её нечем было зажечь.

— Что ты шумишь, княже? — сел на скамье Олёшка.

— Ничего, спи давай, — улыбнулся я взлохмаченному и сонному парню.

— Свечку тебе зажечь? — Олёшка подобрался к подоконнику, нащупал какие-то штуковины.

Поскреб одну об другую, и искрой зажег свечу.

— Это, это огниво? — улыбнулся я, рассматривая средневековые штуковины.

— Кресало, точнее, — Олёшка снова свернулся клубочком на своей скамье.

Я прикрыл парня теплым покрывалом, мне и одеяла хватит, и поднес свечу к листу плотной белой бумаги.

«У тебя миллион вопросов, мой сын. Но я могу написать тебе лишь несколько слов: прости, что меня не было с тобой рядом, когда ты отчаянно звал меня, мой Велемир».

Мне захотелось разорвать листок на мелкие кусочки.

Да. Я звал отца, когда падал и разбивал в кровь коленки, когда плакал от душевной бесконечной пустоты, когда мне было страшно до жути, когда я радовался своим крошечным победам.

Но мой отец, так ни разу и не откликнулся на отчаянный вопль.

Я понял, что постыдно разревусь. Уронил бумагу на пламя свечи, и схватил письмо, обжигая пальцы. Ведь этой драгоценной бумаги касались руки моего родного, настоящего отца.

Бумага уже затлела. Я прикрыл письмо рукавом куртки, убивая пламя.

Но на потемневшем листке проступили цифры.

У меня была отличная память, только любую информацию следовало дважды произнести вслух, я зашептал восемь, один, сто, тысяча, десять, двенадцать, семьдесят, восемь, девять, двенадцать. Десять чисел. Цифр было больше. Что они обозначали? Просто набор случайно написанных через запятую на бумаге чисел или шифр? Я повторил цифры еще два раза и лег, запихнув письмо в карман на джинсах, которые не решился снять. Куртку я по-бродяжьи положил под голову и уснул, на этот раз без тревожащих душу сновидений.

Разбудил меня удивительный аромат. Повар принес нам пирожные и чай. Чуть ли не в постель.

Впрочем, сбоку от окна прятался крошечный столик, на него и поставил поднос главный повар кухни Белого замка.

— Вставайте, господарики, солнце уже высоко. Заморите червячка и за работу. Теперь мы знаем, что на вас можно положиться, — мягким голосом проговорил повар.

Я уже не спал, а Олёшка подскочил, как ужаленный. Но, заметив пирожные, парень улыбнулся. Хорошая у него была улыбка, искренняя и светлая.

Позавтракав, мы снова впряглись в работу на кухне.

Главный повар пропал из виду.

Когда я закончил чистить резать еще одну порцию картошки, я заинтерсовался, где наше начальство. На мой вопрос ответил смешной ушастый поваренок:

— Меню составлять ушел.

Остальные повара тоже куда-то ушли. Остался тощий сердитый дядька. Он рассматривал судомоек, чистящих птицу, так пристально, что тетки начали ронять пичуг и шептать себе под нос ругательства.

Повар повернулся ко мне, ткнул пальцем в гору посуды и приказал:

— Вымыть!

Приказы главного повара звучали необидно, но в слове этого злюки явственно звенели злорадство и презрение.

Олёшка вытаращил глаза, его рот приоткрылся сам собой, он уже придумал, что возразить. Но я поймал его взгляд и покачал головой.

Не было на кухне работы, которую бы я считал грязной и недостойной моей почти что царственной особы. Я сунул Олёшке полотенце и с немалым энтузиазмом принялся отскребать грязные тарелки, миски, сковороды и кастрюли. Олёшка, заразившись моим хорошим настроением, заулыбался и начал вытирать заблестевшую чистую посуду.

— Как вы тут, бедолаги мои? — посредине кухни неожиданно возник Воронцов.

Я только отметил, что привык к старикану и начал доверять ему. Ну, почти.

— Такого вкусного и уютного наказания ни разу в моей жизни не было, — улыбнулся я.

— Не откажусь от пары дней на этой гаубтвахте, — просиял Олёшка.

— Ну, ну, должен огорчить вас, парни, и тебе, Олёшка, и его высочеству придется покинуть уютное и сладкое местечко, — сказал Воронцов.

И поварята, и судомойки, и наш злобный начальник, тощий повар завертели головами.