Чтение онлайн

Матвей

— Когда на баскет придешь, Мот? — спрашивает Остап, падая рядом со мной на скамейку.

Она прикручена к асфальту, но от тяжелой фигуры друга все равно довольно ощутимо вздрагивает, как будто вот-вот завалится.

Глубоко затягиваюсь и стряхиваю пепел на землю. Смотрю, как наши пацаны играют два на два, зарубаясь так, как будто не по сотке с каждого поставили на площадке под мостом, а в NBA на паркете гоняют.

Из центра для трудных мы уже выпустились, но продолжаем встречаться здесь или на тренировках по баскетболу, где меня давно уже не было.

— А смысл? — уточняю наконец.

Остап расценивает мой ответ иначе. Хмыкает:

— Ну понятно, не для того, чтоб в сборную попасть. Так, чисто повидаться.

Я молчу о том, что смысла не вижу в принципе ни в чем. Делаю следующую затяжку и неопределенно приподнимаю плечи.

Говорю:

— Я сюда доехал.

— О-о-о! — басит друг с сарказмом и разводит своими ручищами в стороны. — Даже не знаю, как тебя, скотину такую, отблагодарить!

Я улыбаюсь искренне. Протянув руку с зажженной сигаретой, толкаю его в плечо.

Говорю:

— Ося, че пристал? Нет сил на баскет.

— Учеба заманала? — перестроившись, спрашивает сочувствующим тоном.

— Есть такое. Раз пристроили, не хочу вылететь, а мозгов не хватает.

— Надо было в школе учиться, а?

Вздохнув, молчу. Может, надо было. А может мне и здесь стараться не стоит. Как будто есть вероятность, что из меня может получиться…кто-то.

Выкинув окурок, снова принимаюсь наблюдать за игрой. Хорошо. Спокойно, как-то ровно в душе, как будто я на своем месте. Брать в руки мяч мне не хочется, но даже просто посидеть на лавке среди своих — уже неплохо.

Натягиваю на голову капюшон и остаюсь на этом же месте еще надолго. Иногда курю, потом застегиваю теплый бомбер, но позу не меняю. Периодически подходят пацаны, чтобы перекинуться парой фраз, но быстро оставляют меня в покое. Еще с центра привыкли, что иногда меня выключает.

Когда на площадку выходит большой неповоротливый Ося, я улыбаюсь. В этот момент понимаю, что меня немного отпускает. Потому что, когда вдруг находишь что-то по-настоящему смешным, это значит: тьма начинает рассеиваться. Это всегда было моим личным маркером.

— Мот! — орет друг, широкой спиной оттесняя назад соперника. — Смотри че могу!

И, размахнувшись одной рукой, с силой посылает мяч в корзину. Тот с грохотом ударяется о щит и примерно с такой же скоростью летит обратно.

Сгибаясь пополам, я ржу. Содрогаюсь от смеха и слышу пацанский искренний хохот со всех сторон.

— Ося, ну ты профи!

— Шутер, брат!

— Впервые в баскетболе! Двадцатиочковый!

— И это бы-ы-ыл наш лучший игрок! Оста-а-ап А-а-абрамов!

— Да пошли вы, — отмахивается друг от всех шуток сразу и, запыхавшись, подходит ко мне, — ну че, развеселил?

— Для меня был спектакль?

Вместо ответа Ося кланяется, а я качаю головой. Ну и придурок же этот большой мишка, но какой добряк.

Когда темнеет и значительно холодает, наш дворовый чемпионат наконец заканчивается. Я разминаю затекшие ноги, пока вокруг кучкуются те, кого надо подвезти. Тачки в компании теперь две, одна моя, одна у Руслана. Не его личная, это их с дядькой на двоих, но от этого Рус гордится ей не меньше. Тем более, что гоняет на ней чаще своего родственника.

Со смешком поясняет нам:

— Коля все боится, что я нажрусь где-нибудь в подворотне, для него то, что я за рулем — это гарант.

— А ты нажрешься? — уточняю с ухмылкой.

Знаю, что нет, этот парень из наших оказался почти что самым образцовым, но дразнить его мне нравится.

— Неа. Но Святому Николаю об этом знать не обязательно, мне понравилось водить.

Распределив пассажиров, прощаемся и расходимся. Двоих подкидываю до метро, а Олега и Осю довожу прямо до дома, мы живем в соседних районах.

Панельные дома, хоть и светят в темноте теплым желтым светом, все равно выглядят мрачно. Несмотря на яркие окна кое-где, я знаю, что жизнь внутри этих панелек такая же ободранная, как и снаружи. Какие бы веселенькие занавески там не висели, в этих квартирах те же крики на кухне, тот же звон бутылок, те же старые санки на балконе и все та же сраная беспросветность, что и везде.

Когда Остап просовывает между сидений руку, чтобы попрощаться и следом с кряхтением выбирается, Олег хмыкает:

— До сих пор не понимаю, как он в твоей тачиле помещается.

— Да ладно уж, не такая она и маленькая.

— Ага. Видел, как Ваньку к стеклу прижало с другой стороны?

Я беззвучно смеюсь. Абрамов всегда был таким большим, но почему-то даже за несколько лет шутки о его габаритах не приелись.

Выруливаю со двора и дальше ползу по слабо освещенной дороге между длинным жилым домом и детским садом. Молчу, сосредотачиваясь на том, чтобы не задеть одну из припаркованных вдоль нее машин.

— Сегодня темно, да? — спрашивает Олег.

Я рассеянно киваю:

— Эти фонари никогда не тянули.

Чистяков усмехается:

— Не тут. В твоей башке.

Бросив на него короткий взгляд, возвращаюсь к дороге. Когда психолог в центре диагностировал у меня депрессию и направил к психотерапевту, Олег был единственным человеком, кому я об этом рассказал. Не потому, что мы лучше общались. Иногда делишься с тем, кого толком и не знаешь.

Отвечаю:

— Сегодня уже рассветает.

— Русик до сих пор ходит к тому психологу, — роняет как будто просто так.

Но я сразу ощетиниваюсь. Дернув уголком губ, интересуюсь сдержанно:

— И?

— Ничего. Говорит, очень помогает.

— Супер. Рад за него.

Чистяков замолкает, и не открывает рот даже тогда, когда видит свою девятиэтажку. Хотя обычно это в его привычках — вкинуть напоследок философскую мысль, не дожидаясь, когда ты психанешь или пошлешь его. В этот раз он просто пожимает мне руку, благодарит и выходит.