Чтение онлайн

Ника попросила минеральной воды. Эмиль просто открыл тумбу стола и, достав оттуда бутылку, протянул ее Нике.

Так что, Эмиль, — спросил его Борис, — вы тут проходите курс выживания или у вас военные сборы или что-то в этом роде?

— С вашего позволения, мы готовим себя к служению родине, — сказал Эмиль.

Да? — рассеянно ответил Борис, скучающим взглядом оглядывая серые стены. — Весьма похвально. И как вы намереваетесь это делать?

— Отдадим свои жизни, если потребуется, — ответил Эмиль.

— Патриотично, но радикально, — заметил Борис. — А чего конкретно вы хотите добиться?

— Восстановления республики, в полном составе со всеми провинциями.

— Да уж, — протянул Борис, — немного немало. И как вы себе это представляете?

— Для начала нужно избавиться от опеки стран-стервятников и изгнать всех инородцев, — отчеканил Эмиль.

— И кого вы называете инородцами? — поинтересовался Борис.

— Всех тех, кто понаехал сюда восемнадцать лет назад, — сказал Эмиль.

— Так это почти три миллиона человек, — сказал Борис

Их-то я и имею ввиду — оккупанты. Их нужно прогнать. Пусть строят рай у себя, на своей земле.

О, господи, вздохнул про себя Борис, ничего не меняется. Раньше у нас не любили евреев, потом негров, потом арабов, теперь не любят всех скопом. В следующем веке такие же мальчишки во всех бедах будут винить каких-нибудь зеленых человечков с Альфа Центавра.

Ты считаешь, что лучше свой путь в ад, чем чужая дорога в рай? — спросил он. — Чем тебя не устраивает быть гражданином мира?

— Мы хотим быть гражданами своей страны, а не чего-то абстрактного, — сказал Эмиль.

— Это мне понятно. Но каким способом вы хотите это сделать? — спросил Борис.

— Силой оружия, если придется.

Борис предположил, что это пустая юношеская бравада, что командир “Неукротимых” просто пытается произвести впечатление на девушку. Но вот его тон… уж слишком уверенно держал себя командир. Тут в разговор вмешалась Ника.

— И вы собираетесь убивать, чтобы достичь своей цели? — спросила она.

— Salus rei publicae — suprema lex, — иронизируя проворчал Борис.

Если это потребуется для блага государства — то да: мы ни перед чем не остановимся, — Эмиль воинственно вздернул подбородок.

Борис удивленно вздернул брови: бойскаут, знающий латынь — это неожиданно.

Достоевский считал, то ни одно начинание не стоит того, если у его истоков есть кровь, хоть одного невинно убиенного младенчика, — сказала Ника. Достоевский…, - фыркнул Эмиль. — То, что русскому хорошо, то немцу смерть. Помните? Не надо проецировать его психологические изыски на нашу национальную сущность. Мы сами по себе. Рассуждения о загадочной русской душе не про нас. И к тому же у Федора Михайловича есть и другие идеи. “Тварь я дрожащая или право имею?” Наше общество больно сытостью в острой форме, и ему надо помочь. Хирург не может спасти больного, не вырезав скальпелем злокачественную опухоль. Нельзя приготовить яичницу, не разбив яйца.

Ну, вот, подумал Борис, Сталин с Мао, латынь, а теперь еще Достоевский. Это тебе, Ласаль, не мальчики-скинхеды — это посерьезнее. Не удивлюсь, если он сейчас при мне начнет цитировать Ницше.

— А я здесь при чем? — спросил он. — Зачем вы мне это рассказываете?

Я предлагаю вам место в истории, — сказал Эмиль. — Будьте нашим летописцем, свидетелем того, как наша родина поднимется с колен и станет свободной. Пора перестать метаться между большим братом с востока и заокеанским дядюшкой с запада. Мы не хотим быть Иванами, не помнящими родства, и быть с ними мы тоже не хотим. То есть “Yankee go home!” и “Чемодан, вокзал, Россия!” опять актуальны, — уточнил Борис. Не совсем, — сказал Эмиль. — Мы не делим людей по национальному признаку. Но нам грозит вымирание как нации. Вы помните, что стало с индейцами в Америке — они растворились в людской массе переселенцев. То же грозит и нам. Мы хотим обратиться к мировой общественности с предложением помочь восстановить государственный суверенитет нашей родины. Для этого нужна экономическая и политическая программа, — сказал Борис. — Она у вас есть? Сначала нужно убедить этих гуманистов в серьезности своих намерений. И, если для этого нам придется взять в руки оружие, мы бы хотели, чтобы мир знал, для чего это делается. Присоединяйтесь к нам, в конце концов, это же ваша работа, которую вы любите. Я же видел ваши репортажи. Очень профессионально. А вы как профессионал не останетесь в стороне от таких событий.

Борис внезапно разозлился.

Послушай, ты неукротимый дурачок. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Ты считаешь, что война — это забава, и что стоит только тебе взять в руки автомат, то тебя сразу все услышат. Но что хуже всего, что ты считаешь, что я думаю так же. Ты думаешь, я люблю свою работу? Да я ее ненавижу! Ты думаешь, что снимать трупы стариков, женщин и детей — это большое удовольствие? Ты бы просто рехнулся, если бы увидел то, что видел я. Певец войны — вот как меня недавно назвали. Для чего, по твоему, я выполняю работу от которой меня воротит? Чтобы такие сопляки, как ты, не вздумали играть в войну. Знаешь, что по ночам мне снится? Тела солдат — разорванных минами, изрешеченных пулями, сгоревших заживо под струями огнемета, отравленных зарином и замученных пытками. И не дай бог, тебе такое видеть. Забирай своих друзей и возвращайся домой. Пойдем Ника.

Борис поднялся со стула, за ним встал и Эмиль. Лицо этого “вьюноши” было абсолютно спокойно, на нем не было и тени смущения.

Меня тронула ваша речь, господин Ласаль. Очень проникновенно. Но я думал, что вы журналист, а не проповедник. Грубая сила иногда бывает действенней проповедей. Жаль, что вы этого не поняли. Очень жаль. Прощайте, господин Ласаль, и вы, Ника. К машине вас проведут. Адриан! — крикнул он.

Появился тот же дневальный, что встретил их на ходе.

Проведи гостей, — приказал ему Эмиль. — У вас есть еще время выбрать правильную сторону, — сказал он Борису, — только смотрите, чтобы не было поздно.

Сопровождаемые таким напутствием, Борис и Ника покинули эту древнюю казарму. Снаружи было черно и звездно. Сверчали сверчки, а в ночном воздухе резвились летучие мыши.

“ Росинант” не подвел и на этот раз — завелся с первого раза. Некоторое время они ехали молча, затем Борис сказал.

— Извини за эту сцену. Я сорвался.

Ничего удивительного, — сказала Ника. — Этот парень мнит себя неизвестно кем. Маленький фюрер, да и только. Противно.

– “Мы все глядим в Наполеоны двуногих тварей миллионы”, - процитировал Борис. — Не столько противно, сколько тревожно. Гитлера ведь тоже поначалу никто всерьез не воспринимал. Но меня беспокоит не это. У меня такое ощущение, что наш маленький Орбинск раскололся на несколько лагерей, а меня склоняют принять чью-либо сторону. Словно кто-то пытается ткнуть меня мордой, как слепого котенка: вот оно — ешь. У меня паршивая работа, но она нужна и мне и людям. Все повторяется, но некоторые вещи повторяться не должны. Вот почему я делаю то, что делаю. В мирных делах я мало что понимаю. Но я всегда знал, что такое “хорошо”, и что такое “плохо”. То, что восемнадцатилетний парень рассуждает как заядлый демофоб — это плохо, но это понятно. Это естественно. Когда подростки не колют себя всякой дрянью и не убивают друг друга в пьяных драках, это хорошо. Но когда девяносто процентов из них ведут себя как святые — это странно. Странно и неестественно, а поэтому тревожно. Хотя, может быть, я просто не могу признать, что в своем большинстве вы лучше, чем мое поколение.

— Ты говоришь так, как будто тебе сто лет, — заметила Ника.

— А тож, унученька, — по стариковски зашамкал Борис, — тридцать шестой годок пошел нонче. Старый стал, хвори одолели: старческий мамраз, говорят. Да и память стала плоха — скрезол одолел проклятый.

— Ничего, дедушка, — засмеялась Ника. — Если потеряешь свою вставную челюсть, я тебе хлебушек-то пожую, — в тон ответила она.

— Какие дальнейшие планы на вечер? — спросил Борис.

— Не знаю, — сказала Ника, — домой что-то не хочется.

— Мне и подавно дома делать нечего, — сказал Борис. — Разве что с тараканами дружбу водить.

— А у тебя есть тараканы? — все еще смеясь, спросила Ника.

— Всякий уважающий себя холостяк должен иметь в своем доме пару-тройку тараканов на развод, так сказать, и для поддержания имиджа, — назидательно сказал Борис. — К тому же я люблю животных.

Ника опять прыснула смехом.

— Но сегодня, я думаю, мои таракашечки побудут без меня. В крайнем случае, если им будет очень скучно, сходят к соседям в гости.