Чтение онлайн

– Воистину, когда речь идет о человеческих чувствах, нет различия между знатным и простолюдином. Они не меняются от века. Благоволите сходить и разведать, посмотрите своими глазами, как обстоят дела.

И Судья Есицунэ, искренне обрадованный, произнес:

– Ну что же, ты прав.

Они облачились в плащи, накинули на голову накидки и отправились на перекресток Первого проспекта и улицы Имадэгава к старому дворцу министра Коги.

Как во всяком обветшалом доме, там стыла роса на траве, проросшей сквозь крышу, и благоухал цвет сливы в живых изгородях. И вспомнился им господин Гэндзи из старинной книги, омочивший ноги в росе на пути в другой обветшалый дом. Оставив Есицунэ у средних ворот, Бэнкэй взошел к двери дома и крикнул:

– Кто-нибудь есть?

– Откуда вы?
– спросили его.

– Из дворца Хорикава.

Дверь распахнулась. Супруга Есицунэ увидела Бэнкэя. Все это время господин давал ей знать о себе лишь через посланцев своих, и теперь она в великом волнении выступила из-за шторы с единой лишь мыслью: "Где-то он сейчас?"

– Господин пребывает во дворце Хорикава,- сказал Бэнкэй.- Завтра он уезжает на север, и он наказал мне:

"Передай. Обещался я взять тебя с собой, что бы ни было, но все дороги перекрыты, и я не хочу подвергать тебя трудностям, если ты и согласишься пойти. Я отправляюсь вперед один, и, если мне повезет остаться в живых, осенью я пришлю за тобой. До этого срока жди меня терпеливо". Так он велел передать.

На это она сказала:

– Если не берет с собой сейчас, зачем присылать за мной потом? Вот он уходит. Но никто, ни стар ни млад, не знает сроков своих, и, если случится со мной неизбежное, господин пожалеет тогда: зачем с собою не взял? А тогда уже будет поздно. Когда любил, взял с собой по волнам к берегам Сикоку и Кюсю. Выходит, теперь, не ведаю когда, переменился ко мне и сердце его пылает враждой. Ни слова, ни знака не имела я от него с тех пор, как отослал он меня в столицу из бухты Даймопу или как она там зовется, но по душевной слабости все верила я, что вот он вернется и скажет слова утешения. И что же? Снова слышу я горькие слова, и сколь же это печально! Есть у меня па душе, что мне хотелось бы поведать ему, но не знаю, как угодно будет ему это принять. И все же скажу, ибо если случится со мной что-нибудь, то тяжкий грех останется на мне и в предбудущей жизни. С прошедшего лета я в смятении, мне тяжело знающие люди говорят, будто я в положении. Время идет, я чувствую себя все хуже ч хуже, так что вряд ли они ошибаются. Когда станет это известно в Рокухаре, меня схватят и отправят в Камакуру. Еритомо не ведает жалости. Сидзука пела песни и танцевала танцы свои и тем избегла однажды кары, но мне так поступать не пристало. Уже и сейчас идут обо мне недобрые слухи, и я совсем пала духом. Ну что ж, коли супруг мой в своем решении тверд, тогда ничего поделать нельзя.

Так сказала она, и слезы неудержимо заструились из ее глаз. Прослезился и Бэнкэй.

Тут заглянул он в её комнату, озаренную сияньем светильника, и увидел, что там на двери начертаны женской рукой такие стихи:

Если он разлюбил,

Тогда изменю и я

Свое сердце.

Разве можно любить человека,

Который мучит меня?

Прочел он это и с сожалением подумал: стихи говорят о том, что ей никогда не забыть о своем господине. И он поспешил к Судье Есицунэ и все ему рассказал.

– Если так...- молвил он и внезапно вышел к своей супруге.- Слишком уж ты вспыльчива,- сказал он ей.- А я вот пришел за тобой.

Ей показалось, что она во сне. Она хотела спросить о чем-то, но лишь без удержу плакала - такая горькая тяжесть лежала на сердце.

– Значит, ты меня не забыла?
– сказал Есицунэ.

– Со дня разлуки забывала ли я вас хоть на миг единый?
– ответила она.- Но вот думала я о вас, а отклика на думы мои не было...

– Ты вспоминала прежнего меня, а сейчас, когда видишь меня таким, не отвращает ли это чувства твои? Погляди, в каком я виде!

И Есицунэ распахнул верхнюю одежду и явил взору ее убогое дорожное платье цвета хурмы и высоко подхваченные хакама. И столь непривычен был его вид, что она испугалась даже: чужой, незнакомец!

– А во что же нарядите вы меня? Бэнкэй сказал:

– Поскольку госпожа кита-но ката пойдет вместе с нами, мы придадим ей вид юного служки. Ликом она похожа на отрока, мы его подкрасим^ набелим, и это будет пригожий отрок. И возраст госпожи подходит как нельзя лучше. Самое же главное - это чтобы госпожа вела себя сообразно и ни в чем не сбивалась. Ямабуси на севере много, и, когда протянут ей, сорвав, цветущую ветку со словами: "Это господину ученику", должно ей отвечать на мужской лад, оправить на себе одежду и вести себя, как ведут юные служки, а не застенчивая и смущенная дама.

– Ради безопасности господина я буду вести себя в пути как угодно,отвечала она.- И раз так, теперь лишь одно движет сердцем моим - немедля отправиться в путь. Ах, скорее, скорее...

Тут время и обстоятельства так сложились, что Бэнкэю пришлось взять на себя заботу о наружности госпожи, хотя никогда прежде не был он приближен к её особе. И безжалостно срезал он по пояс волосы, струившиеся, словно чистый поток, по её спине ниже пят, зачесал их высоко и, разделив на два пучка, кольцами укрепил на макушке, слегка набелил её личико и тонкой кистью навел ей узкие брови. Затем облачил он её в платье цвета светлой туши с набивным цветочным узором, еще одно платье цвета горной розы, ярко-желтое, со светло-зеленым исподом, а поверх - косодэ из ткани, затканной узорами; нижние хакама скрылись под легким светло-зеленым кимоно. Затем надел на неё просторные белые хакама "большеротые", дорожный кафтан из легкого шёлка с гербами, узорчатые ноговицы, соломенные сандалии, высоко подвязал штанины хакама, накрыл голову новехонькой бамбуковой шляпой, а к поясу подвесил кинжал из красного дерева в золоченых ножнах и ярко изукрашенный веер. Еще дал он ей флейту китайского бамбука и на шею - синий парчовый мешок со свитком "Лотосовой сутры". И в обычнойто своей одежде ей себя на ногах нести было трудно, а со всем этим грузом она едва стояла. Так, наверное, ощущала себя Ван Чжаоцзюнь, когда увозили её к себе варвары сюнну.

И вот приготовления были закончены. Ёсицунэ велел Бзнкэю отойти в сторону, взял жену за руку и при свете светильника провел её по комнате взад и вперед.

– Похож я на ямабуси?
– спросил он.- Похожа она на ученика?

Бэнкэй ответил с чувством:

– Вы сами учились в храме Курама и потому, естественно, умеете держаться, как ямабуси. А госпожа, хоть и не ведомы ей их обычаи, на взгляд уже вылитый ученик ямабуси.

На рассвете второго числа второго месяца, когда они собрались покинуть дом кита-но каты, у дверей послышался шум. Кинулись взглянуть: оказалось, что явился опекун Дзюро Гон-но ками Канэфуса. Его спросили, с чем он. Он же, склонившись перед господином, произнес:

– Как же это? Если бы я не пришел, вы бы покинули столицу, даже мне не сказавшись. Непременно возьмите с собой и меня!

И он стал готовиться в дорогу. Кита-но ката спросила:

– Кому же вы поручили заботы о жене и детях своих? И он ответил:

– Стану ли я помышлять о жене и детях больше, чем |. о госпоже, роду которой служили все предки мои? | И он вмиг превратил свой белый кафтан в дорожную ^куртку монаха, и он растрепал седеющий узел волос на макушке и надел черную шапочку токин. В то время исЕ' полнилось ему шестьдесят три года.

Заплакал он, а потом сказал:

– Вы, господин,- потомок государя Сэйва, госпожа - дочь министра Коги. Надлежало бы вам путешествовать в паланкинах и каретах, хотя бы вздумалось вам всего лишь полюбоваться цветением вишни или багрян'_ цем осенней листвы, или посетить монастырь, а ныне приI ходится ступать пешком по дальним дорогам. О, печаль!

Зарыдал он, и остальные ямабуси тоже омочили рукава своих одежд дзёэ.

| Судья Ёсицунэ взял супругу за руку и повел было, но | она, к пешей ходьбе непривычная, не смогла даже строI нуться с места. В растерянности и желая помочь, Ёсицунэ ; стал рассказывать ей занимательные истории, и им уда'', лось покинуть Имадэгаву еще глубокой ночью, но вот уже и петухи запели, и глухо зазвонили колокола храмов, и забрезжил рассвет.

; - Если будем идти так, что станет с нами?
– сказал Бэнкэй, обращаясь к Катаоке.- Вот незадача! Нельзя ли как-нибудь поторопить госпожу кита-но кату? Не попросишь ли ты, Катаока?

На это Катаока ответил:

– Я уже подходил и говорил господину: "Ежели так пойдем, то не знаю, когда мы одолеем этот путь. Вы идите ' себе потихоньку, а мы поспешим вперед, в край Осю, ска' жем Хидэхире, чтобы приготовил для вас дом, и станем | вас ждать". Тут он, продолжая идти впереди, супруге сказал: "Расстаться с тобою мне жаль, но, если воины мои меня бросят, будет всему конец. Пока отошли недалеко, пусть Канэфуса отведет тебя назад". А она ему в ответ: