Чтение онлайн

Кока подмигнул отцу Василию и, не спрашивая разрешения, закурил, наверное, уже десятую папиросу. Табачный дым стелился туманом в низенькой комнате, однако хозяева ничего не могли сказать гостю. Матушка сбежала на кухню и там открыла окно, чтобы хоть немного дом освежить.

— У генерала зычный голос, — продолжал Кока. — Как пробасил, у Осипа коленки подкосились. И он произнес дрожащим голосом: «Царь-батюшка! Это я злодея рукой толкнул. Господин генерал правду говорят. Ей-богу, правду! Они уже не раз мне тут сказали…» Вот такие дела, отец Василий. Нужно по-военному! Быстро в атаку! Марш-марш! Сабли наголо! И вперед! 1 ак и сделал Фридрих Иванович. Всем придворным известно, как он ходил в атаки. Пардон! Скажу по секрету. Это были атаки не на ратном поле и не в манеже. Он атаковал колонны… Гм… Гм… Колонны барышень. И выгодно женился на дочке дальнего родственника императорского дома. Вот так и с Каракозовым генерал Незванов напористо поступил. Кто видел, как тот Осип подбил руку? Никто! А генерал Незванов видел! Но кто возразит, что не так было? Никто! И Осипу-шапочнику генерал велел: «Говори, что подбил злодею руку. Не бойся. Тебе за это ничего не будет!» И Осип так и сказал императору. А император Фридриху Ивановичу благодарность, награду. Да еще и в чине повысил в знак благодарности! Генерал-адъютантом сделал. Знаете, какой это чин? Придворный! При царе, значит, человек. Генералов много в России, а вот генерал-адъютантов раз, два, три и обчелся. Вот я, Акила Воронов, адъютантом у генерала Незванова. Его высокий чин и меня освещает яркими лучами.

Генерал сказал, чтобы я не стоял перед ним навытяжку, потому что он возложил на меня ответственную миссию. В разных штабах знают, что я только числюсь в полку. Знают и молчат, потому что я по милости царской незвановский адъютант. Обо всем знают штабные крысы, и ни гугу! А моя служба при Осипе. Я его воспитатель, профессор, гувернер, репетитор, нянька. Да уже надоело мне. Ей-богу, брошусь в ноги генералу, слезно молить буду, чтобы избавил от этой напасти. Этого болвана Осипа никто никогда не обтешет, не исправит. Хам так и будет хамом. А к тому же он несусветный дурак. Ему хоть кол на голове теши! Рассказываешь, наставляешь, а он только встряхнется, как мокрый пес, да глаза выпучит, как баран. Вы его не видели вблизи? Это же гнилой пень! Что видит, что понимает пень? Ничего! Вот так и Осип. Вытаращит свои маленькие глазки, а в них ни капельки ума. У кошки и то больше понятия. Я его и так, и этак. Учит таблицу умножения — и хоть волком, вой! Дошел до трижды три, а дальше — хоть головой об стенку! Ничего не соображает. Я и бросил заниматься с ним математикой. А грамота! За полдня две строчки если напишет, и то хорошо. Расписываться научился. А почему? Да потому что приходится деньги получать, а там подпись требуют. Вот он и сопит, выводит каракули — дворянин Осип Иванов Комиссаров-Костромской. А на деньги падкий, как свинья на дерть! — Уже не спрашивая разрешения у хозяина, поручик проворно налил из графина калгановки и одним духом выпил. — Вы только представьте! Никакого политеса. Конечно, в смысле тонкого аристократического обхождения. В день годовщины события, когда он спас государя, ему в Петербург посыпались телеграммы. Десятки телеграмм — из Вятки, из Тобольска, из Москвы и Полтавы. Со всех концов. Сидим, рассматриваем эти депеши, а среди них несколько от губернаторов. Представляете — от губернаторов! А он, этот олух сиволапый, скалит зубы и ругается. «Что они, — говорит, — одурели, что ли? Зачем деньги на эти никчемные телеграммы тратить, лучше бы их мне прислали. А то: поздравляем, поздравляем. А с чем поздравляют? С тем, что давно было, с прошлогодним снегом». Такой вот подлец! Люди к нему с теплым словом, а он отбрыкивается, как норовистый конь, видите ли, ему рубли подавай. Нет! Сбегу от него. Это наказание мне. Лучше пойду в полк. Не везет мне, отче Василий, со дня рождения. Едва на свет появился, только сказал: «Уа!» — как начались неприятности. Диакон решил отомстить моему отцу за то, что он однажды избил этого пьянчужку. Вот он и шепнул нашему священнику, чтобы дал мне имя похуже. Отец в ту пору в Хивинском походе с полком был, а перед этим отвез маму, беременную мной, в тамбовское имение и там перед отъездом повздорил с диаконом, оскорбил его по пьянке. Вокруг меня няньки хлопочут, мама едва дышит. А мерзавец диакон в отместку обманул моего глухого деда, сказал, что отец поручил ему, диакону, выбрать для меня имя. Родился я в месяце январе дня двадцать первого. Нескольких святых в тот день почитают. Вот диакон и выбрал одно из шести имен.

— Какое? — спросил отец Василий и достал из шкафа толстую книгу. — Глянем в часослов.

— Самое худшее! Можно было назвать и Максимом, и Евгением. А он, злодей, выбрал Акилу.

— Да, да, — подтвердил отец Василий. — Есть мученик Акила. Жил в третьем столетии.

— На черта он мне нужен, хотя бы и в десятом.

— Не богохульствуйте, поручик.

— Простите, батюшка. Но надо мной в военном училище ребята насмехались. Дразнили: «Акила, Акила, какая у тебя сила?»

— Успокойтесь, поручик. Разве не знаете, что это имя латинское, а по-нашему орел. Слышите? Вы — орел!

— Какой там я орел! Я — ощипанный воробей. Не везет мне. Если был бы генералом, вот это орел. А поручик — к армейской бочке затычка.

— Даст бог, и до генерала дослужитесь.

Осоловелый Воронов кивнул головой и промычал:

— Мама Кокой прозвала, а отец просил, чтобы люди Акимом называли. Кока… Аким… — произнес печально и выпил еще одну рюмку калгановки.

В сенях загрохотало. Кто-то рванул дверь, и на пороге появился расхристанный Осип.

— А! Вот ты где спрятался, голубчик! Я генералу жалобу подам. Скажу, что меня бросил… Ты должен…

— Т-с-с-с! Молчи, корнет. Ты к поручику подошел. Будь учтивым. Как я тебя учил? Когда входишь в дом к людям, прежде всего поклонись вот так и поздоровайся с хозяевами. Да перед этим нужно головной убор снять. Сколько же тебя учить!

Осип в замешательстве равнодушно посматривал вокруг затуманенными глазами, сорвал с головы шапку, держа ее в протянутой руке. Уже привык, что в петербургских прихожих и в запорожанском «дворце» слуги мгновенно снимали с него шапку и верхнюю одежду.

Отец Василий стоял молча, а за его спиной — матушка.

— Что, забыл, как я тебя учил? Эх ты, дубина неотесанная! — ткнул Воронов Осипа в плечо. — Поклониться нужно. И скажи: позвольте познакомиться, потомственный дворянин Осип Иванов Костромской, корнет Павлоградского гусарского полка. Кланяться нужно легким кивком головы и пристукнуть каблуками вот так. Да стоять прямо.

Батюшка и матушка наблюдали, как Воронов муштрует Осипа и как тот, силясь повторять движения учителя, делал все это неуклюже и неумело.

Из сеней незаметно вошла служанка, что-то шепнула отцу Василию, и он тотчас вышел за ней. На крыльце стояли Пархом Панькович, Никита и Маша.

Увидев их, отец Василий замахал руками:

— Уходите быстрее, чтобы не нарваться на неприятность. В доме барин и его гувернер. Извините. Жду в другой раз. А где же фаэтон?

— А у вашего двора никакого фаэтона нет.

…Никита привел Машу к отцу Василию через несколько дней. Он приветливо встретил их:

— Теперь можно поговорить. Не приведи бог встречаться с такими людьми, как господин Комиссаров. Вчера я беседовал с ним. Только прошу, пусть разговор останется между нами. Это большое горе для нашего села. Сей муж не отличается умом. Прости, господи, меня. — Он перекрестился. — Какой-то недалекий человек. Царская милость совсем сбила его с пути праведного. Жил человек своим ремеслом, шил людям шапки и шляпы, жил и бога хвалил. Но вот неожиданно произошло ужасное событие. Бог спас государя, рука всевышнего действовала десницею раба божьего Осипа. — Трижды перекрестился, взглянув на иконы в киоте. — А он, этот человек, не ведает, что творит. Не ищите с ним знакомства — это не приведет к добру. Я старый человек, послушайтесь моего совета. У меня несколько раз гостил опекун господина Комиссарова, вернее, гувернер, воспитатель, очень приветливый офицер, господин Воронов. Он такое о нем рассказывал, что уму непостижимо. Господин Комиссаров нехороший человек. Генерал Незванов приказал господину Воронову научить Комиссарова, как прилично вести себя в обществе, а он и слушать не хочет. Отказался от уроков грамоты. От больших почестей у человека вскружилась голова. Остерегайтесь таких людей, будьте подальше от них.

Он говорил искренне, все время приветливо поглядывая на гостей. Потом пригласил к чаю, познакомил с супругой.

— Рад за вас, наша новая землячка. Частенько вижу вас на улице с вашей свекровью. Заметил, заметил. Новые лица всегда тешат глаз, если производят хорошее впечатление. Мне сказали, что вы невестка нашего близкого соседа Пархома Паньковича. Правду говоря… — Он умолк на минутку. — Извините, но признаюсь вам откровенно. Никак не мог поверить, что вы, городская жительница, да еще из Петербурга, решились поехать в нашу забытую богом, — перекрестился, — Запо-рожанку. Не хочу охаивать ее. Избави бог! Наше село хорошее, и люди замечательные, но оставить блестящую столицу… Я еще раз прошу извинить за такую откровенность, но… да не будем об этом…

— Ничего, ничего, отец Василий, — покраснев, произнесла Маша. — Я понимаю вас. Вы удивляетесь, почему я уехала из Петербурга в такую глушь. Вы тактично не произнесли этого слова, а я прямо говорю — глушь.

— Спасибо, спасибо. Вы угадали мои мысли. Еще раз прошу извинить. Я не хотел вас обидеть.

— Понимаю и не могу сердиться на вас. Это хорошо, что вы откровенно сказали. А я скажу вам о причине… Причина… — Она нежно взглянула на Никиту. — Причина… Вот она! — взяла Никиту за руку.

— Хвала вам за это, Мария… Как зовут вашего отца?

— Отца моего звали Анисим. Не нужно величать. Я еще молодая. Я для вас Маша.

— А мне неудобно называть вас так. Вы же не маленькая девочка. Вы — солидная дама.

— Вы преувеличиваете, дорогой батюшка. Какая же я солидная? Мне совсем недавно исполнилось двадцать, пошел двадцать первый год.

— Однако я разговариваю с вами как с равной мне собеседницей.

— Опять преувеличиваете. У вас большой жизненный опыт, а я только в жизнь вступаю, еще ничего не знаю. Будьте моим отцом и наставником духовным, помогите.

— С радостью помогу, дочь моя.

— Я к вам однажды приходила, да не все сказала, вы спешили… Но все-таки обещали помочь мне.

— Тогда я бежал одного старика соборовать. Через день бедняга умер. — Батюшка перекрестился.

— Хочу обратиться к вам с просьбой. Если вы будете в Полтаве, поговорите обо мне. Очень хочу, чтобы меня назначили учительницей в церковноприходскую школу нашей Запорожанки. А может быть, мне самой поехать в Полтаву?

— Помогу, дорогая. Я, возможно, и не выберусь. Далекая дорога для меня. Старику не так легко трястись в коляске. Охо-хо! Старость — не радость. Говорят люди, что скоро неподалеку от нас будут железную дорогу прокладывать.