Чтение онлайн

Да! Минуло десять лет, и длинных и коротких. Длинными казались, когда по временам ночью всплывали воспоминания. Короткими — когда летели они в заботах, работе и уходе за первенцем Хрисанфчиком.

Поездку в Запорожанку никогда, наверное, ей не забыть. Из Петербурга до Москвы добирались поездом, этим новым чудом. Ехали только одну ночь, вечером сели в вагон, а на следующий день утром прибыли в Москву. Была это чудо-новинка! Железная дорога родилась недавно в России. О ней даже присказку сложили: «До чего народ доходит — самовар по рельсам ходит». Сначала проложили дорогу от Петербурга до Царского Села. Однако служила она больше для развлечения. Несколько раз в праздничные дни и Маша ездила с подругами по ней. А спустя некоторое время появилась настоящая железная дорога для перевозки пассажиров и багажа.

От Москвы до Запорожанки путь на двести верст длиннее, чем от Петербурга до Москвы. Если бы поездом, то пришлось бы потратить на дорогу с пересадками еще два-три дня. Но железную дорогу на этой линии только начинали строить, поэтому новобрачные добирались в Запорожанку почти две недели. Побывали и в Туле, и в Орле, и в Курске, и Белгороде, и в Харькове. На этом длинном пути стояли ямские почтовые дворы. Станционные смотрители, любезно-предупредительные с высокими чиновниками и офицерами, неохотно разговаривали с простыми людьми, отделываясь короткими отказами: «Все лошади заняты для казенных нужд». Только в некоторых местах Никиту как гвардейца (а он ехал домой в полной парадной форме Преображенского полка) и его жену Машу подвозили в своих кибитках офицеры, ехавшие по служебным делам. Приходилось знакомиться и с прасолами-барышниками, которые скупали скот, переезжая из одной губернии в другую. А чаще всего пользовались крытыми тарантасами, владельцы которых, оборотистые мужики, начали зарабатывать деньги извозным промыслом. Сажали в такую «карету» с десяток пассажиров и везли их от волости до волости, либо к большим или малым городам, а там передавали другим смекалистым отходникам-ямщикам. Пассажиры сидели в таком тарантасе на скамейке вплотную друг к другу, а тарантас скрипел, подпрыгивал на ухабах. И так натрясутся, намаются люди, что голова разламывается от боли и все кости ломит. Единственным развлечением в пути были задушевные песни, которые с чувством пели ямщики. У некоторых из них были звонкие и красивые голоса.

Маша часто вспоминала Петербург, город, в котором прошли ее девические годы. Жалела ли она о том, что решилась связать свою жизнь с Никитой? Мысленно спрашивала себя об этом и в Петербурге, и по дороге в Запорожанку, и уже живя в селе, постепенно ставшем для нее родным. И только когда появился на свет ее первенец Хрисанфчик, она дала себе слово никогда больше не вспоминать о том вечере на вокзале в Петербурге, когда садились в вагон, когда ей казалось, что сердце оторвалось и навсегда осталось в этом родном туманном городе ее детства и юности, где были знакомы и улицы и переулки, исхоженные неутомимыми ногами.

Всякое случалось — и хорошее, и плохое, и смешное, и досадное. Нелегко привыкала к сельской жизни. Долго раздражало ее обращение к ней «барышня». Идет по улице, и встречные женщины приветствуют: «Здравствуйте, барышня!» А дядя Семен, который первым познакомился с нею в Велогоре и привез в Запорожанку, увидев издалека, всегда громогласно окликает: «Барышня! Добрый день! Как спалось?» Радовалась, когда запорожанцы постепенно начали забывать это слово. А когда стала учительницей, и вовсе забыли. С тех пор обращались к ней по имени и отчеству. И малые и старые называли Марией Анисимовной.

Не знала многих сторон сельской жизни. Однажды разволновалась и спросила свекровь, что происходит в соседском дворе, почему дед Махтей бегает с ножом, гоняется за поросенком, а он, бедный, визжит и удирает от него. «Я побегу, скажу деду Махтею, чтобы не мучил животное», — вопросительно посмотрела на Харитину Максимовну. И услышала, что надо почистить кабанчика. Стыдно, неловко было Маше. Хорошо, что спросила Харитину Максимовну, а не кого-то другого, полетели бы насмешки по всему селу.

Маша привыкала к новой для нее работе, вместе со свекровью полола картошку в огороде, вязала снопы во время жатвы, присматривала за коровой, которую помог приобрести Пархом Панькович.

С нетерпением ждала дня, когда поедут в Полтаву, в консисторию. Успокоилась только тогда, когда получила разрешение на учительство. Сразу появились новые заботы — как с учениками разговаривать, что сказать им в первый день, как расположить их к себе, как найти тропинку к их детским сердцам, чтобы слушались ее? И решила: «А совету строгого архиерея не последую!» Он не только советовал, но и приказывал, чтобы стращала учеников розгами, чтобы не стеснялась применять их. Самой не следует пачкать руки, в сельской управе есть сторож, отставной солдат, он знает, как это делать. Погреет одного или двух горячими розгами, другие станут шелковыми, послушными.

И они стали послушными, но без розог. С детьми Мария Анисимовна обращалась ласково. Посещала родителей, просила отдать детей в школу. Не все удавалось сразу. И дети не каждый день приходили («не во что обуваться и одеваться») и не сразу возвращались в школу после летнего перерыва («пусть еще попасет коровку, а наука не убежит»). Самое главное, что Маша одержала победу, через несколько лет начали записывать в школу и девочек. Вот и этой осенью пришли в школу две девочки — Варенька и Ариночка — после долгих переговоров с их родителями. Пришлось, идя в школу, заходить за ними и провожать домой. А теперь Варенька и Ариночка с сумочками через плечо забегают за Машей. Легонько постучат в дверь (этому научила их Маша) и, услышав «Пожалуйста!», тихонько переступают порог и тут же подходят к Хрисанфчиковой люльке, а он, увидев их, аукает, сучит пухлыми ножками. «Смотрите, смотрите, Мария Анисимовна, а он улыбается нам!» — радостно восклицает Варенька. Рядом с ученицами стоит Харитина Максимовна, поглаживает их головки. Она приходит поутру к невестке и остается у нее с внуком, пока Маша находится в школе. Хотя уходит она и ненадолго, уроки ежедневно длятся три часа, но нельзя Хрисанфчика оставлять одного в хате.

За годы Машиного учительствования школа изменилась к лучшему. Вначале обе группы учеников сидели в одной комнате, хотя их было немного — первоклассников двенадцать и второклассников десять, однако нормальной учебе мешала теснота. Когда давала письменные задания первой группе, второклассники отрывались от книг и навостряли уши, наблюдая, что делают младшие.

Не раз Маша ходила зимой к отцу Василию и к своему свекру Пархому Паньковичу, умоляя их помочь ей — пристроить еще одну комнату. Это было новым для Запорожанки. Обычно прежде в хате строили большую комнату, и лишь лет двадцать тому назад некоторые сельчане начали возводить под одной стрехой еще одну небольшую комнатушку. Маша вцепилась в это новшество. Сперва ей отказали в просьбе. «Где же мы возьмем сволоки-матицы? — спрашивал Пархом Панькович. — Сторона у нас не лесная».

Действительно, каждый житель села, собиравшийся строить хату, сталкивался с большими трудностями. Сохи — угловые столбы — тяжело достать, но легче, чем матицы, которые являлись самой дорогой строительной деталью. Матица — это толстое, длинное, ровное дубовое бревно, на котором держался потолок. Об этом не знала Маша, да и зачем ей знать строительные тонкости, ее интересовало другое — ей нужна новая комната для школьного класса. Пархом Панькович понимал, как трудно Маше работать в таких условиях, и все строительные заботы взял на себя. «Знаешь что, Маша, — сказал он, — не забивай себе голову этой комнатой и матицей. Мы, мужики, сами что-нибудь придумаем, а ты учи детей грамоте». И к следующей осени сельчане придумали. Разрушили боковую стену хаты, увеличили ее длину, пристроив две комнаты-классы.

…Годы тянулись теперь не так медленно, как прежде, после приезда Маши из Петербурга. У нее было много хлопот. Нужно было присматривать за Никитой, как она выразилась в разговоре с ним. В ответ он расхохотался и с удивлением спросил: «Присматривать за мной! Что я, ребенок, за которым должна ухаживать мать?» На что Маша отвечала ему: «Едешь в поле пахать, а что будешь там есть? Сварю тебе борщ или затирку1. Замотаем горшки и крынки в старую дерюжку и поставим на телегу. В полдень подогреешь на костре и с аппетитом съешь». Во время жатвы на заре она варила что-нибудь повкуснее, и обедали в поле вместе.

Никита просил ее не надрываться, беречь себя, но она не давала ему и рта раскрыть, хотя очень уставала. В школе до самого лета учила детей, да еще и дома работы невпроворот. Она и прясть научилась. Хорошей ее наставницей была Харитина Максимовна, она научила Машу, как ровненькие ниточки сучить, как следить за цевкой, чтобы нитка-пряжа ровно наматывалась. Запорожанские женщины, думавшие прежде, что Никита взял на себя обузу, привез барыню-белоручку, теперь удивлялись: «Где он такую трудолюбивую и неугомонную хозяйку нашел? Наши хлопцы себе жен из соседних сел привозят, но они не такие, как эта из далекого Петербурга». А она такой работящей и усердной запорожанской молодицей сделалась, словно здесь и родилась. О Петербурге теперь и не вспоминала. Единственно, что ее беспокоило, — это мать. Не захотела она уезжать из города, где выросла, где похоронен муж. Так она писала в письмах к дочери. А на самом деле была еще и другая причина. Олимпиада Михайловна боялась оказаться в неведомой глуши, в чужом селе, где живут неотесанные мужики, дикие и страшные. Она не могла простить Маше ее неразумного замужества.