Чтение онлайн

— И я слышал, — отозвался Никита. — Хорошее это дело, железный конь ничего не боится — ни дождя, ни грязи. От Петербурга до Москвы уже почти двадцать лет поезда бегают. И нас, новобранцев, от Москвы везли в столицу на таких повозках, что по железным рельсам катятся.

— Хоть бы перед смертью увидеть, что это за диковина! — тихо сказал старик.

— Диковина, отче, очень приятная, — сказала Маша. — Мы с Никитой из Петербурга до Москвы поездом ехали, а от Москвы сюда на подводах. Ой как намучились. А в вагонах очень хорошо, даже не верится. Сидишь на скамье, в окно смотришь, только деревья да села мелькают.

— Я слыхал, что и в недалеких от нас краях железный конь бегает. Ты слышал, Никита?

— Слышал.

— Бегает от Одессы до Балты. А недавно мне говорили, что прокладывают рельсы от Балты до Кременчуга, а потом дальше — до Киева.

— От Запорожанки до Кременчуга верст сто двадцать будет, через Нехворощу и Кобеляки, — сказал Никита.

— Да, да. Как только проложат железную дорогу до Киева, тогда и я рискну поехать в лавру, поклонюсь святым мощам. Ой, мы с вами уклонились от нашего разговора. Вернемся к школе. Учил детей наш диакон, отец Евгений. Он староват стал и просит, чтобы его заменили кем-нибудь другим. А я узнал, что в церковноприходских школах учителями работают женщины. Попробуем, пусть и у нас женщина детей учит.

— Я думаю, что не только мальчиков, но и девочек надо принимать в школу, — сказала Маша. — Это же дикость — лишать женщин образования.

— Вот и хорошо! Может, вам все-таки удастся втянуть девочек в учение, — поддержал ее отец Василий.

— Это вы метко сказали — втянуть в учение.

— А так оно и получится. Придется уговаривать матерей, чтобы пускали своих дочерей в школу.

— Буду уговаривать! — решительно сказала Маша. — Знаю, что это будет нелегко.

— Ой как нелегко… Смотрю на вас, Маша, и думаю: человек все может. Вот вы задумали хорошее дело. Значит, вы душевно относитесь к людям. И верю, что все сделаете, добьетесь своего. И если сумеете девочек в школу привлечь, то вам люди спасибо скажут, добрым словом помянут. Вы и меня заставили задуматься. В самом деле, почему бы женщин не назначать учителями. Женщина скорее найдет дорогу к детскому сердцу. Я ничего плохого не хочу сказать об отце Евгении, но он рукоприкладством занимается. Детей бьет и линейкой по лбу, и палкой по спине. Я уже не однажды говорил ему, чтобы рукам воли не давал, а он и слушать не хочет. Говорит, что за наука без палки. Что ж! Помоги вам бог в хорошем деле. Когда вы, Никита, собираетесь в Полтаву?

— Отец говорил, что дней через десять.

— Меня будет сопровождать Никита, — с радостью сказала Маша.

— Хорошо, — погладил бороду отец Василий. — А я напишу письмо в Полтавскую консисторию. Там работает один мой однокашник. Мы с ним когда-то в Полтавской бурсе учились. Вот где нас, бурсаков, дубасили наши воспитатели. Как вспомню, то и сейчас кожа на спине начинает болеть. Поэтому, дочь моя, я и хочу, чтобы вы учили запорожанских малышей. Вы по-иному, по-новому, будете относиться к детям. Может быть, у меня натура такая мягкая, но я не могу на человека руку поднять, а тем более на ребенка. Сказано ведь в Священном писании: «Блаженны милостивые, яко те помилованы будут».

Разговор с этим приветливым человеком подбодрил Машу. Она уже представляла себя учительницей. Вот она входит в класс. А какой он, этот класс? Никита говорил, что отец Евгений учил его в грязной хате.

— А можно хоть одним глазом взглянуть на школу? — спросила робко.

— Нетерпеливая вы, дочь моя. Пойдемте. По дороге зайдем к отцу Евгению, у него ключ. Только не знаю, как он примет нас. Да… Понимаете… Он у нас человек со странностями… Стыдно сказать. Даже в церкви иногда у него такое слово с языка сорвется, что уши вянут… Хлещет водку квартами. Сегодня не пришел к церковной службе. Значит, с утра набрался. Беда с ним! Учеников бьет с пьяных глаз и по три дня в школу не заглядывает. Поэтому и нужно его освободить от школы.

Евгений Иванович был дома, резал табак. Клюя носом, он сидел во дворе возле верстака, который сам смастерил, и сек ножом толстые стебли, крошил их на мелкие кусочки, смешивал с измельченными раньше листьями. На широком столике возвышалась горка готового к употреблению табака.

— О! Ко мне уважаемые гости! Милости прошу! — поднялся он со скамьи. — И посадить тут негде. Пойдемте в хату.

— Да мы ненадолго, Евгений Иванович, — остановил его отец Василий. — Наша новая запорожанка хочет познакомиться со школой.

Евгений Иванович смутился.

— Да какая там школа! Отче Василий, это какой-то загон для овец. Тьфу! Стыд! — Он держал в руках толстый кисет с табаком. Маша с любопытством присматривалась к его рукам. Пальцы Евгения Ивановича были рыжими от табака. Но еще более рыжими были длинная широкая борода и густые усы. Они так продымились, что казалось, будто их покрасили в золотисто-желтый цвет. Голову венчала густая копна белых как снег волос.

— Какая уж есть, такую и покажем, — тихо вымолвил отец Василий.

— Если хотите, уважаемая Мария… Как вас величать?

— Анисимовна, — подсказал отец Василий.

— Покажем, Мария Анисимовна. — Дьякон взял с полки ключ и, пока шли до школы, без умолку говорил: — Это уже, наверное, лет двадцать, даже больше, учу грамоте. А какой грамоте? Ветхий завет. Новый завет. Молитвы… Псалмы учу петь. А арифметику нельзя. Приезжал протоиерей. Приказал: поменьше арифметики, мужикам она не нужна. И читать не нужно, жили без чтения и дальше проживут. Вот!

Они подошли к скособоченной хате. Дьякон долго возился с топорно сделанным замком, бурчал: «Ржавый».

Никак не мог справиться с ним, так как едва стоял на ногах. Маша взяла у него ключи и отомкнула дверь.

В сенях потянуло сыростью непроветриваемого помещения. В углу единственной комнаты Маша увидела грязный маленький стол, у стен две скамьи.

— Гм! Гм! Вот это и наша школа, — икая, проговорил Евгений Иванович и захохотал. — Аудитория! Гм! Гм! Сколько говорил церковному старосте, а он и ухом не ведет. Не господа, говорит, и на скамейках посидят.

— А где же им писать? Как пишут ученики? — спросила Маша.

— А они вовсе не пишут. Были у них аспидные доски, грифелями писали мальчишки, да доски побили, а грифеля растеряли. Да на этих аспидных досках много и не напишешь. Все время нужно стирать написанное. Да еще и доски нужно держать на коленях. А разве так можно писать? Я и про аспидные доски говорил старосте, а он махнул рукой.

— А почему же не пишут на бумаге? — поинтересовалась Маша.

— Гм! Гм! Какая бумага? У мужиков нет денег на покупку бумаги. А архиерей еще и выругал меня, сказал, что никакой бумаги не дадут, не надо было доски ломать.

Маша осмотрела давно не беленные почерневшие стены, запыленные окна с маленькими стеклами.

Евгений Иванович, потерев щеки и крутнув головой, достал из рясы кисет, свернул козью ножку толщиной с пухлый палец и задымил, откашливаясь.

Отец Василий, опершись на палку, склонил голову. Смущенно поглядывал на Машу Никита, припомнив, как и он когда-то сидел вот там на скамье под стенкой. Тогда еще черные аспидные доски и грифеля были целы.

— Вы уж, дорогая Мария Анисимовна, привыкайте, — тихо сказал отец Василий. — В Петербурге, наверное, не в такой школе учились. Ничего не скажешь, запустили. У меня руки не доходят. Нет времени сюда заглядывать. А отец Евгений болеет, и ему не до учеников, да и просится он, чтобы от школы его освободили. Так что извините.