Чтение онлайн

— Да что вы! — подошла к нему Маша. — Я же не ваше начальство и не протоиерей из Полтавы. Если вы поможете, я тут буду учить детей.

— Думаю, что консистория разрешит, — ответил отец Василий.

— От души благодарю. Если позволите мне учительствовать, то мы наведем порядок, обновим школу. Да, Никитушка?

— Да, да, Маша. Прежде всего нужно, чтобы женщины очистили стены и побелили их мелом. И окна нужно помыть. А мы, мужики, соберем отцов учеников, поговорим с ними. Пусть каждый даст по доске. И я у отца попрошу. Думаю, что он не откажет. Сделаем такие столики, какие я в Петербурге видел.

— Парты, — сказала Маша.

— Да, да, парты.

Над рекой Орельчанкой плыли легкие пушистые облака. Они медленно двигались на запад по бледно-голубому небу, а Маше казалось, что застыли на месте. Сидела со своим первенцем в саду возле новой, недавно построенной хаты. Только что покормила его, и он, ухватившись цепкими пальчиками за расстегнутую кофточку, зажмурив глазки, спал и сладко посапывал носиком, будто знал, что его сон охраняет мать. Глянула на розовое личико сына и улыбнулась, вспомнив разговор со свекровью об имени для новорожденного. Как она напустилась на нее за то, что возразила ей. «Перечить старшим! Неужто родная бабушка хочет худа для любимого внука».

«Любимого»! Только родился младенец, второй день живет на свете, а уже «любимый внук». Маша была благодарна Харитине Максимовне за ее доброту и внимание.

«Чем я ей так понравилась? Быть может, тем, что приехала из далекого края? Или потому, что искренне полюбила ее сына, Никитушку моего ненаглядного?» Так думала Маша, и ее сердце было переполнено счастьем. Никита, как говорили цокотухи соседки, пылинки с нее сдувал. Все как будто было хорошо, и согласие в их доме, и нежный муж, и уважительное отношение его родных. Только одного не хватало: долго они были бездетными. И Маша чувствовала себя неловко перед женщинами-односельчанками. Со многими она подружилась, бывала у них дома, и к ней забегали женщины, то щепотку соли одолжить, то головку чеснока. И она к ним обращалась, то сыворотки для холодного борща просила, то огурчика свеженького, росистого, прямо с грядки.

Женщины не заводили с ней разговоры о ее бездетности, но знала, что за глаза судачили, высказывали разные догадки, почему у нее нет детей. И молодая, и здоровая, и красивая, и муж ее любит, на других не засматривается. Да и сам он такой красавец, хоть с лица воду пей. А детей нет!

Харитина Максимовна не раз говорила с невесткой об этом, успокаивала ее, мол, некоторые женщины по несколько лет ждут появления ребенка. Но таких очень мало. У большинства семей по десять, восемь детей, а то и по целой дюжине. По пятнадцать некоторые наши бабы приносят. Сама одиннадцать родила. Пятерых бог прибрал маленькими, осталось два сына и четыре дочки. Давно все поженились и детей нарожали.

— Я хочу рассказать тебе о моей жизни, — подсела ближе к Маше Харитина Максимовна. — Ты же горожанка, не знаешь, сколько слез пролили и проливают деревенские девушки и женщины. Чтоб они взбесились маленькими, все эти цари, чтоб им ни дна ни покрышки. Все время молодых хлопцев в армию волокут. Добро бы, на один или два года, а то надолго, теперь хоть меньше служат, по двенадцать лет, что ли. А говорят, что будут по шесть лет служить, такой вроде бы царь издал приказ. А раньше ведь по двадцать пять лет лямку тянули! Это только сказать легко. А молодые солдатки и девушки-невесты страдали. И как нашим мужикам было это горе пережить! Все молодые годы мучились на проклятущей службе. Мы с моим Пархомом на себе все это испытали, я чистую правду говорю. Мой золотой Пархом тоже отшагал двадцать пять лет. Взяли его восемнадцатилетним и гоняли как соленого зайца. Только подумать — на двадцать пять лет от дома оторвать!

— Так и прослужил все двадцать пять? — спросила Маша.

— Как один день. Где его только не носило! И на Кавказ гоняли, и с турками воевал. Когда рассказывал об этом, прямо диву давалась, как человек может все это выдержать. Даже в пустыню, где солнце сильно печет, водили их войско. Какой-то поход был. Пархом и говорил, да я забыла. Там еще город, куда они ходили, смешно как-то называют — то ли Гива, то ли Хива.

— Может быть, в Хивинском походе был? Слыхала я о таком походе, сосед из нашего дома рассказывал.

— О! Хивинский! Вот и Пархом там был. Солдатам приказывают — они и идут. Намучился там Пархом. Но живой вернулся. Дорогая моя невестушка, расскажу, что дальше было. Вот вернулся он домой, задумал жениться. Пришли к нам сваты, а потом его привели. Я посмотрела на него и подумала: хороший муж будет. Хотя он и старше меня, но в крепкой силе. Высокий, статный, усы черные, закрученные кверху. Дорогая Машенька! Ему было тогда сорок три года, а мне двадцать шесть. Мама моя и говорит: «Иди, дочка, за него, хорошим мужем будет тебе, он на той проклятущей службе соскучился по женщинам, будет ценить тебя». И я подала рушники. И надо сказать, не жаловалась и не жалуюсь на свою судьбу. Он был для меня лучше молодого парня. Хоть и старше на целых семнадцать лет, а я не чувствовала разницы в годах, была счастлива с ним.

Мы оба счастливы своими детьми. У нас сыновья и дочки хорошие, и у всех детки есть, наши с Пархомом внуки. Люблю я детей и внуков и мужа моего, дорогого Пархома, люблю, потому что он мне счастье в жизни открыл. Вот рассказала тебе о своей жизни, и как-то легче на душе стало. Ты относишься ко мне как к родной матери, и я — как к любимой доченьке, с открытым сердцем. С кем мне поделиться своими заботами, как не с тобой, моей дорогой невестушкой, да и ты со мной советуешься. Ты знаешь, что я хочу внуков от тебя. Я верю, что у тебя будут дети, сильные и крепкие. И скоро будут, поверь мне.

Вспоминает все это Маша, и на сердце становится еще радостнее от того, что у нее есть такая хорошая вторая мать. А как обрадовалась Харитина Максимовна, когда Маша сказала ей, что почувствовала под сердцем новую жизнь, новое существо. Расспрашивала Машу о самочувствии, о том, что ей хочется поесть и попить. И радовалась, что будут у нее внуки от Маши. А с каким волнением подбирала имя для внука, как только он родился. Кум и кума понесли ребенка в церковь крестить. А накануне вечером Харитина Максимовна побывала у дьякона Евгения Ивановича и очень просила, чтобы он в книге, которую называют часословом, нашел, каких святых поминают в тот день, когда Маша принесла внучка. Не понравился Харитине Максимовне ни Клавдий, ни Иасон, ни Мавр, ни Диодор, ни Иннокентий. А пришелся по душе Хрисанф. И отец Евгений похвалил ее. «Хорошее имя выбрала, раба божья Харитина, — сказал улыбнувшись. — Ты знаешь, что по-гречески означает это имя? Златоцветный. И как ты угадала Хрисанфа выбрать! Будет твой внук долго жить, и жизнь у него будет златоцветная».

Взволнованная и радостная Харитина кроме десятка яиц еще полкварты водки принесла отцу Евгению за хорошее имя для внука.

Вспомнила об этом Маша и опять улыбнулась. Разве можно было сердиться на Харитину Максимовну? Ведь она искренне заботилась и о невестке, и о сыне, и о долгожданном внуке. Называла его «жданчик мой золотой». И все всматривалась в его глаза, потом переводила взгляд на невестку. «Машенька! — восхищенно говорила она. — А глазенки у него такие же голубенькие, как и у тебя! Говорят, если у ребенка глаза, как у матери, то он до конца своей долгой жизни будет счастливым». Ну что ж! Пусть сбудется бабушкино пророчество и здоровым растет ее внук!

Смотрит Маша на сына и приговаривает: «Расти большим, мой дорогой Хрисанфчик! Только чтобы все было хорошо и чтобы ты на ноги встал при отце и матери, мой ясноглазый».

Мысленно пробегает Маша свою жизнь в Запорожанке. Вроде бы совсем недавно много дней и ночей добирались они из Москвы до Запорожанки, а уже прошло десять лет. Ей вот в январе пошел двадцать восьмой год. «Уже постарела я!» — с горечью подумала она. Утром посмотрела в зеркальце. Искала «гусиные лапки» вокруг глаз и не нашла. А у других женщин в таком возрасте появляются. Наверное, ее еще можно принять за молодую девушку: и стан гибкий, такой же, как был в Петербурге, и ресницы пушистые, и глаза не поблекли.