Чтение онлайн

Керем знал, что этот гость шутить не любит.

– Будет выполнено! Ну, пойдем!

В палатке, тускло освещенной коптилкой, сидели на овчинах молодые чабаны; были среди них и девушки. При появлении гостя все встали, а сидевший в красном углу, облокотившись на мутаку, седобородый старик только наклонил голову.

– Милости просим.
– И он указал гостям место рядом с собою.

Гошатхан отвык сидеть с поджатыми ногами на ковре, но делать нечего, покряхтывая, опустился.

Старость хозяина была величественной: борода, усы, копна волос на голове побелели, как снег; лицо, покрытое глубокими темными морщинами, походило на пашню. А глаза блестели из-под белых бровей и ресниц, как незамерзающий родник среди сугробов в горах.

– Как нравится тебе наше житье-бытье?
– спросил дед Гошатхана. И, не дожидаясь ответа, приказал самому молодому пастуху: - Сынок, ноги у тебя легкие, неси ужин!... В этом году ранний приплод, - продолжал хозяин, сегодня окотилось тридцать маток, двенадцать близнецов, крепкие, как орешки.

– Пусть будет щедрой весна, - пожелал Гошатхан.

– Спасибо, товарищ, за доброе слово. В мире нет более красивого и полезного животного, чем баран. По истине это украшение степей и гор. Отнесись к нему бережно - и он обрастет мясом и шерстью, а шерсть тоньше шелка, а мясо так и сочится жиром. Овечье молоко - как родниковая вода изнемогшему от жажды, - сладкое, жирное, благоуханное.
– Старик на мгновение задумался, погладил бороду и негромко запел слабеньким, дребезжащим, но благозвучным голосом:

Что за нежная овца,

Белоснежная овца...

Бабка режет сыр ломтями,

Сливки же - белей лица!

Любознательный Гошатхан придвинул к себе лампу и вынул записную книжку.

– Можно записать? Золотые слова!

– Сколько ни записывай, а таких слов у меня не убудет, - наивно похвастался дед.
– Бумаги в городе не хватит, если собирать все слова, даже в Баку не хватит!... В груди народа, сынок, сокровищница этих дивных песен!

– Тем более их надо сберегать для потомства. Дедушка, а сколько же тебе лет?

– Откуда мне знать?
– Старик Баба самодовольно засмеялся.
– Когда мы появились на свет, то загсов не было, грамотных в аулах тоже не встречалось. Если прикинуть на глазок, то за девяносто. А я покрепче вот их!
– И он показал на молодых чабанов.

– Женить хотим, не соглашается, - пошутил Керем.

Чабаны засмеялись.

– Аи, Керем, зачем обманываешь знатного гостя?
– с укором покачал головой дед.
– Разве я отказывался от красавицы Телли? С малых лет был в нее влюблен, да твой же отец похитил, украл.

– Моя мать, конечно, активистка, но вот беда драчливая. Боюсь, в твоей бороде ни волоска не останется.

Принесли в бадейке горячее молоко, смешанное с молозивом, и горячие шашлыки.

– Дедушка, ты давно ходишь в степь с овцами?
– спросил Гошатхан, отхлебнув из стакана вкусный густой напиток.

– Мой дед был чабаном, отец был чабаном, - гордо сказал хозяин.
– И я с восьми лет пасу ягнят, а с пятнадцати - баранов. Вся жизнь прошла здесь, в горах и степи... Ни дня не расставался со стадом.

Старик увлекся, стал вспоминать, как однажды в горах попал в ураган и все стадо потерял, как волков душил руками.

– Сорок лет назад в горах Кельбаджара6 с тигром один на один вступил в схватку. Все-таки одолел!

– А памятку покажи-ка гостю, - попросил сосед. И спросил Гошатхана: Разве не видите?

Гошатхан вгляделся и заметил под белой бородой старика шрам, похожий на узкую тропинку в густой заколосившейся пшенице.

Пастухи, завернув в лаваш куски горячего шашлыка, ели с таким удовольствием, что и Гошатхана разобрал аппетит.

– А где свирель? Барабан? Ай, Керем, унывать не надо!
– сказал дед. Радоваться надо, что доктор приехала, твою жену спасла... Вот в честь сестрицы-доктора и ее мужа заводи-ка песню!

По его знаку юноши принесли свирель и барабаны, но Керем отказался принять свирель, с поклоном передал ее старику...

– Э, дыхания в груди не хватает, - пожаловался тот.
– Бывало, - в прежние годы...
– Но все-таки приложил свирель к своим бледным губам, и в палатке раздались печальные, заунывные звуки, и камышовая дудка запела... Это была старинная пастушья песня, в ней слышался топот многотысячных отар, клубилась знойная пыль, лаяли собаки, коварные волки крались в камышах и пылали ночные костры.

Дед устал, отдал свирель Керему и объяснил Гошат-хану:

Отроги Малого Кавказского хребта на западе Азербайджана.

– У пастуха два верных друга: собака и свирель.

Керем заиграл плясовую, от звуков которой кровь

быстрее побежала по телу, а ноги как бы сами собой задвигались; старик, придвинув парные барабаны, аккомпанировал; юноши пустились в такую лихую пляску, что Гошатхан почувствовал, как с его плеч десяток лет свалился... Мохнатые тени метались по стенкам палатки, неутомимые чабаны кружились, прыгали, скользили, и барабаны мерным рокотом отсчитывали такой стремительный ритм танца, что дух захватывало...

Наконец музыка оборвалась, усталые танцоры повалились на овчины, Керем с трудом перевел дыхание, а дед, поглаживая бороду, сказал:

– Днем, говорят, Рустам-киши завернул на ферму. Давненько не бывал. Ты бы ему велел купить для нас радиоприемник, - обратился он к Гошатхану.
– И свирель и барабан, слов нет, хороши, но ведь мы не знаем, что на белом свете творится. Одичали в степи.
– Подумав, хозяин добавил: - Честный Рустам-киши, весьма честный, а вот кожа - как у черепахи панцирь.

Гошатхану хотелось узнать, что думает старик о председателе, но он счел неудобным выспрашивать и сказал:

– Дедушка, открой тайну своего долголетия!

– Никакой тут тайны нету, - пожал плечами старик.
– Жил в степи ив горах, сам себе был хозяином, никакого начальства в глаза не видел... Ну, чего еще? Никому не завидовал. Положив голову на подушку, не терзал себя мыслями, что кто-то возвысился, а я остался, как был, чабаном, кто-то разбогател, а я по-прежнему бедняк... И, закрыв глаза, я сразу засыпал, а завистливый сна не знает, сердце его не ведает отдыха. Чего ж еще? Не обжирался шашлыками, выходил из-за стола, едва утолив голод. Умывался горной водою, дышал степным воздухом. И, наконец...
– Он хитро прищурился.
– Наконец, спокойной ночи, спать пора, уж звезды гаснут...

6

Проснувшись от овечьего блеяния и яростной переклички собак, Гошатхан вышел из палатки. Светало. Пастухи выгоняли стада из загонов, размахивая длинными палками, овцы шли, прижимаясь друг к другу, будто озябли, псы нюхали землю и для порядка лаяли.

Увидев осунувшуюся, побледневшую жену, Гошатхан почувствовал себя неловко: он и веселился с чабанами, и выспался, а бедняжка всю ночь глаз не смыкала... Мелек сказала, что температура у жены Керема спала и сердце бьется ровнее, но все же в открытом "газике" отправить больную в далекий путь опасно...