Чтение онлайн

– Понял, - отвечал Бисмарк.
– Мне эта карусель здорово по душе. Нельзя ли дать еще один круг, чтобы я стал генерал-майором?

– Много хочешь. Сначала послужи. Русских совсем нетрудно обскакать в чинах... Ну, ты доволен, сынок? Вскоре Дуглас направил Бисмарка в Петербург.

– Сынок, - сказал убийца убийце, - покажись в свете, и пусть твоя морда примелькается в передних...

Наглый и самоуверенный, Бисмарк затесался в дом прусского посла, и тот удивленно спросил его:

– Вы? На кой черт вы сюда приехали?

– Чтобы искать чести, - захохотал Бисмарк.

– Вы потеряете здесь и остатки ее.

– Но зато обеспечу свое существование.

– А способы у вас к тому найдутся?

– Еще бы! Способов полно... Моя беззаветная храбрость тоже чего-нибудь да стоит. Может, сразу подскажете мне, барон, кто тут в России самая богатая невеста?

– Убирайся прочь, мерзавец!
– закричал посол.
– Убирайся, пока я не велел лакеям выгнать тебя.

– Но-но!
– пригрозил ему Бисмарк.
– Король теперь далеко, а моя шпага всегда при мне. Не наскочите на ее кончик, барон!

***

Городок Ревель (его солдаты Колыванью звали) - городок чинный, немецкий. Не загуляешься допоздна: ворот в нем много, и вечерами улицы все, словно дома, запирают на ключ. Сначала Потап Сурядов караул у блокгауза нес, и брызги моря - соленые - ружье заржавили. За ржу был бит. Потом весь полк в поле выгнали, велели в траве ядра искать, кои от войн прошлых остались.

Колывань солдатам нравилась: на Виру пива выпьешь, а на улице Сайкяйк бублик скушаешь Опять же и служба не в тягость: охраняли дворец в садах Кадриорга, Петром I для Катьки строенный. А затем Потапа к мертвому телу приставили. Герцог де Круа лежал при церкви непогребен, ибо на этом свете задолжал людям шибко. И магистры ревельские решили его в наказанье божие земле не предавать. Пусть лежит! Да еще за показ тела грешного с проезжих людей деньги брали, - вот и стоял Потап с ружьем, берег кубышку с медяками должника в русском генеральском мундире... Тихо над Ревелем; только виселица скрипит на площади, а в петле тощий бродяга болтается. "Бродягой, - думал Потап, несладко быть, солдатом - лучше..."

Скоро выдали Потапу сукно на новый мундир. Слатали его в швальне полка Углицкого, и перешил Потап пуговицы - со старого мундира на новый. Красота! В новом мундире зашагал в караул. Застыл на часах. И текло время ленивое - время сторожевое:

– Слу-уша-а-ай...

Слушал Потап - не крадется ли кто, нет ли от огня опасения, воровских людей тоже стерегся. Наскучив тишиной, вытворял артикулы воинские. Хорошо получалось! "Экзерциция пеша" - суть службы воинской. Мокрый снег таял, стекая с полей шляпы. Ветром расплело косицу, и торчал из нее, словно хвостик мышиный, стальной прутик - ржавенький. А за шкирку - дождичек: кап-кап, кап-кап... Не знал Потап, к батальной жизни готовя себя, что эта ночь под дождем всю судьбу его повернет иначе. Он и не заметил, что сукно мундира нового уже поехало, распадаясь.

На следующий день был смотр в полку при господах штаб-офицерах и самом генерал-аншефе Дугласе. Погрешающих в шаге штрафовали жестоко. Потап ногу тянул, а сам был в страхе: мундир на нем по складкам трещал. И от этого жди беды! А вокруг ходили палачи-профосы и глазами зыркали: нет ли непорядка где? После мунстра Потап у капрала иголку взял и залез на чердак, чтобы там, где его никто не видит, зашить мундир. Но под иглой в труху скрошилось суконце прусское, ломалось, словно береста сухая, пуще прежнего. Тогда Потап, сам в страхе, явился пред полком, доложив покорно:

– Ладно, берите меня. За мундир мой, за убыток мой...
– Долго тянулась потом телега, по песку колесами шарпая. Плыл Потап далеко-далеко, лежа в гнилой соломе на животе. А спиной рваной - к солнышку, которое под весну уже припекать стало. Охал и метался, рвало его под колеса зеленой желчью. В Нарве отлежался на дворе гошпитальном. Поили его пивом с хреном и давали грызть еловые шишки. Чтобы в силу вошел! Лежал все еще на животе, а спине его щекотка была: там черви белые долго ползали. По вечерам, шубу надев, выходил Потап на двор и слушал, как играют канты на ратуше... Так-то умильно!

Из госпиталя, малость подлечив, Потапа Сурядова, как бывшего в "винах", отправили на крепостные работы в Кронштадт - состоять при полку Афанасия Бешенцова. Полковник этот был еще молод, лицом сух, нос - гвоздиком. Глянул на Потапа, велел кратенько:

– Сымай рубаху и ложись...

Завыл Потап в голос и, загодя спину, лег. Служба!

Но бить не стали... Бешенцов его душевно пожалел:

– Эка тебя, друг ситный! А кто же бесчинствовал над тобою?

– Его сиятельство, - всхлипнул Потап, - генерал-аншеф и командир в Ревеле главный.., графы Дугласы! Бешенцов рубаху на спине солдата задернул.

– Мила-ай, - сказал певуче, - работы в полку моем каторжные. Будем шанцы новые класть. Трудно!.. Не сбежишь ли?

– Куды бежать? Вода округ и места топкие.

– Верно, - кивнул Бешенцов и денежку дал.
– В трактир сходи да перцовой оглуши себя. Прогреешься изнутри! А из бочки в сенях у меня огурчик вычерпни... Вот и закусь тебе!

Встал Потап с лавки и навзрыд заревел от ласки такой:

– Господине вы мой утешный.., вот уж.., а?.. И началась служба "винная". Кирпичи на спине таскать остерегался: брал в руки, живот выпятив, штук по сорок - горой!
– и пер по мосткам на шанцы. А кругом - отмели в кустах, тоска и ветер, зернь-пески, кресты матросские, косо летит над Кроншлотом чайка...

Ох, и жизнь, - страшнее ее не придумаешь! Одна сладость солдатам: полковник хорош. Бешенцов лучше отца родного. На него солдаты, как на икону, крестились. Валуны гранитные катили, будто пушинку, - только бы он улыбнулся... Очень любили его! Здесь Потап и знакомца своего встретил капрала Каратыгина, который за старостию и причинными болезнями при кухнях полковых обретался.

Не узнал солдата старый капрал, показывая трубочкой на закат:

– Вишь? Красно все... Видать, быть крови великой! И ушел... В стылой воде, льдины окаянные разводя, бухали солдаты "бабу" - сваи в песок забучивая. Ах да ах! Свело губы. Водка уже не грела. Глотали ее - как водицу. Не хмелея, не радуясь. Только знай себе: ах да ах! И взлетала над морем "баба". Самодельная, в семь пудов. Да никто ее не вешал. Может, она и больше. Потом вылезли, пошабаша. Сели на солнышке. И порты от воды выкручивали. Стали, как это водится у солдат, печали свои высказывать.

– Хоть бы государыня к нам приехала, - сказал Сидненкин, человек серьезный, плетьми не раз битый.

– На кой хрен ее?
– крикнул Пасынков (тоже драный).

– Да все в работах бы нам полегчило. Да и маслица в кашу на тот день, в приезд государыни, поболе бы кинули! И тогда Пасынков кирпич взял:

– Вот этим бы кирпичом я зашиб ее здеся, как стерву!

– Рыск.., рыск, - сказал Стряпчев и плечом дернул... Вечером, амуницию начистив и ремни известкою набелив, солдат Стряпчев явился к полковнику Бешенцову.