Чтение онлайн

– Я давно далек от схизмы, - сознался князь.
– И туфлю папы римского уже целовал... Но вступление на русский престол Анны Иоанновны вряд ли поможет делам унии. Ибо царица эта предана ханжеству, и Сорбонне можно опасаться за аббата Жюббе-Лакура, что ныне на Москве пребывает...

Книга в руках Гижиолли закрылась громко, словно ударила пушка; дож вдруг очнулся и сказал внятно:

– Копию с протоколов собора Флорентийского мы вам доставим. И пусть она пробудит в русских чувство истины. А сейчас, мессер, вручите гостю нашему подарки...

Гижиолли перенял от дожа шкатулку, протянул ее Голицыну:

– Вам в память о Флоренции: здесь вы найдете запас лекарств на все случаи жизни. Толченый бивень носорога необходим воину, чтобы укрепить сломанную кость. А печень зайца вернет вам в старости печальной сладость общения с женщиной... Примите же в знак того уважения, какое Европа испытывает к вашему гуманному, великому и достойному деду, пострадавшему от зависти тирана!

Голицын поклонился. Пантера пружинисто вскочила и проводила его через весь двор до самых ворот... В лицо опять брызнуло солнце!

***

Вместе с дворовым человеком своим князь Голицын, путешествуя, наблюдал многие забавы республиканские. Видел, как девицы венецианские в масках карнавальных без стыда грешили. Бывал в операх, кои в первом часу ночи начинались, а кончали петь на рассвете. Наблюдал, как собаками меделянскими травили быков себе на забаву. А еще глазел из окошка, как господа сенаторы весело играли в кожаный мяч, воздухом надутый. Для того у них были в руках сетки, вроде решета. И теми сетками они по мячу били. Казалось, что жизнь людей этих - сплошь красочный, безмятежный праздник.

После чего слуге Флегонту говорил князь Михаила:

– Ты смотри, Флегонт, как люди живут! Ни в чем один другого не зазирают, и ни от кого страху никто не терпит. Всяк делает по своей воле, и живут оттого в покое, без обид горьких. И тягостей податных не имеют, как в России у нас! Мнится мне: кабы церковь нашу варварскую сочетать с римскою - то и у нас на Руси таково же ласково бы стало...

На что отвечал ему Флегонт - сумрачно:

– Охти, барин! Хотя бы годок так пожить... Последний визит перед отъездом на родину. Томазо Реди, секретарь Академии искусств изящных, встретил Голицына приветливо.

– Ах, Россия!
– сказал он.
– Зачем я устрашился тогда бурных морей и снегов русских? Ваш царь Петр не однажды звал меня, чтобы я кистью своей украсил Академию художеств на берегах Невы!

– Такой Академии у нас нету, - отвечал Голицын.

– Разве?
– удивился Реди.
– Но я сам читал проект этой Академии, сочиненный русским ученым Авраамовым... Навестите, князь, - трогательно попросил старый художник, - учеников моих в Москве: Ивана и Романа Никитиных-братьев! Я изнемог от жизни, и плохо помню их юные лица... Увы, как мало мы наслышаны о России, и только беглецы с галер турецких иногда являются у нас - дики, торопливы, спешащи на родину, которой они не забыли, к веслам прикованны...

В локанде, куда вернулся Голицын, его ждал ужин на столе, уже простывший. Две тонкие свечи оплывали воском - на серебро посуды, на лист бумаги, исписанный коряво ("Добросердечный господине!" - так начиналось это письмо).

– Флегонт, - позвал Михаила Алексеевич.
– Где ты? Никто не отозвался, и Голицын прочитал письмо:

"Добросердечный господине, изведал я от вас грамоты понимание и деликатность души вашей. За то остаюсь, раб ваш нижайший Флегонт, что урожден был родителями в селе Сыромятни провинции Суздальской. А ныне, как вы на Москву отбыть изволите, то капросы и картуши разные уложил я в порядке. Прошу сердца не иметь на меня, что оставляю вас навеки. Аминь! И господине вы добрый, а город здесь свободный, и мастерство какое получу, и девку флоренскую для брачного согласия уже на дворе амбасадора высмотрел. И тако, господине мой, простите раба Флегонта, а родителев моих престарелых, что на вашем дворе московском живут, прошу не обижать за мое оставление вашей высокородной особы".

Не верилось, - и Голицын снова воззвал во тьму локанды:

– Флегонт! Чудило гороховое, да явись же ты... Но вместо раба, бежавшего лукаво, явились на пороге комнат, словно духи, две тени в черном. Голицын поднял свечу, вглядываясь в потемки, и талый воск струился по руке, капал на черные кружева его камзола.

– Кто вы.., сударыни?
– спросил Голицын. Перед ним - две женщины: старуха гречанка, и еще одна тень, тоненькая, вся до бровей закутанная. Не угадать какова, лишь дыхание колыхало над губами тонкую косынку. Старуха вдруг выступила вперед из мрака - с улыбкой жуткой.

– Русский форестир знатен и богат... О нет, - сказала она, - к чему спорить? Все русские щедры и не знают счет золоту... Я привела вам для радости девственницу, какой цены нет. Всего за десять цехинов...

– Нет!
– отказался Голицын.
– Я дважды вдов, у меня на Москве внуки, и то недостойно мне тайным блудом грешить. И цехинов лишних у меня не имеется!

Старуха оглядела стол и серебро на нем:

– Пусть красавица украсит ваш ужин... И вдруг - из-под косынки - голос, слабый:

– Оставьте меня, сударь, у себя. Иначе я проведу ночь в казармах, где грубые супрокомито с галер Венеции... Сжальтесь!

Голицын вдруг подумал о флегонте: "Куда бежал? Республика - то верно, но рабство и здесь ужасно... О боже, боже!"

– Возьми, - сказал старухе, раскрывая кошелек. Дуэнья удалилась, и тогда из-под косынки снова вздохнула чья-то затравленная душа:

– Меня вы можете звать Бьянкой. Я так вам благодарна, добрый форестир... Спасибо, что избавили от грубости людской!

Михаил Алексеевич стал хмур. Пересчитал деньги - мало (едва до России доехать). И верный Флегонт бежал из рабства русского в рабство чужое. Его было жалко, а теперь вот... "Расход, - подумал князь, - нечаянный мне выпал... Да и на што мне это?"

Он отцепил кружева от камзола, чтобы не запачкать их. Раскинув локти по столу, Голицын наклонил кувшин, вино разливая:

– Ночи холодные, а здесь не Россия - печей топить не принято. Вот вам вино, согрейтесь... И вот - рыба! Я не богат, как решила обо мне ваша дуэнья, и ужин мой скромен...

Бьянка упала перед ним на колени, прорвалось первое рыдание:

– Возьмите меня с собой, форестир! Я одинока здесь. Не сегодня, так завтра меня продадут в Алжир пиратский... Я изнемогла от грехов людских, а мне всего шестнадцать лет... О нет, - пылко убеждала она, - не думайте обо мне дурно. Я не хочу быть русской княгиней. Я согласна быть вашей рабыней...

– Да русский раб - не флорентийский раб!
– сказал Михаила Алексеевич и отвел от лица ее косынку: плакали глаза синие-синие, а волосы до того были рыжи, что казались красными при отблеске свечей; и мелкие веснушки на носу точеном... Стало жаль такой красоты!
– Встаньте же, сударыня, - сказал Голицын, - не могу я губить души вашей. И нам, князьям, тяжко на Руси, каково же вам станется?