Чтение онлайн

– Зачем?
– засмеялись оба - и Кейзерлинг, и Бреверн.

– Затем, - ответил Корф, - что конец наш может ужасен. Нельзя плевать в душу народа русского бесконечно.

– Я никогда не плевал, - ответил Бреверн.

– Вы - нет, но это делают другие. Уже одно наше засилие в этой стране Россию не возвышает, а лишь унижает... В гневе праведном русские снесут голову не только Бирену, но и вам, Бреверн!

– Ты не боишься за свой язык, Корф?
– спросил Кейзерлинг.

– А кого мне бояться? Бирена? Ха-ха... Но за мною стоит рыцарство курляндское. Если же Бирен рискнет закатить мне оплеуху, то он тут же получит ее от меня обратно...

– Ты редко кормишь, Корф, а больше говоришь... Корф нажал на потаенный рычаг: стена неслышно поехала в сторону, открывая для обзора гигантскую библиотеку.

– Вот, - вздохнул Корф, - ради этого я живу! Ради этого имею тысячи рабов, которые своим неустанным трудом дают мне счастье познавать людские мысли на расстоянии...
– Он вдруг наморщил лоб и стал подозрительно мрачен.
– Вон там, - точно показал рукой, - да, именно там, еще утром стояла одна книга. Но теперь ее нет на месте! И я не могу понять, кому она понадобилась?

– А что это за книга, Альбрехт?

– Так. Пустяки... О славном французском роде Бирон!

– Бирон или Бирен?
– переспросил Бреверн.

– Я сказал четко: Бирон!
– повторил Корф.
– И к нашему конюху, ласкающему попеременно то кобыл, то царицу, этот славный род не имеет никакого отношения. Придется сечь лакея, вытиравшего полки, пока я не узнаю - куда делась эта генеалогия?

Лакея секли. Книга не отыскалась. Ее унес с собой Кейзерлинг.

***

Можно сказать всякому смело,

Что любовь есть великое дело!

Тогда подобные признания звучали почти кощунственно. Раньше ведь как было?.. Раскроешь книгу, а там женщина - словно бес худой или сатаны наваждение: "ногами играюща, глазами дразняща, соблазны выпирающа".

И вдруг явился на Москву из Парижа неведомый человек Василий Тредиаковский, и книгу выпустил "Езда в остров любви", в коей заговорил он прозой и стихом ярким о любви Тирсиса и Аминты. Из книги следовало: не наважденье бесовское, а предмет страсти горячей и благородной - вот что такое женщина! А дабы любовь обрести, мужчине надобно многим ради женщины жертвовать...

Словно бомба на Руси разорвалась! Книгу ту - нарасхват. Но книги не сыскать, так делали так: возьмут одну книжку, соберутся в гости, один читает, а другие с голоса списывают. Офицеры тоже не гнушались, и канты любовные в альбомы себе чинно копировали. А потом - поют. Тредиаковского на Руси не читали, как стихи, а - пели, словно задушевную русскую песню:

Поют птички

Со синички,

Хвостом машут и лисички.

Взрыты брозды,

Цветут грозды,

Кличет щеглик, свищут дрозды...

Вот тогда-то ему было хорошо. Его на Москве ласкали. По боярским хоромам он хаживал, ел пироги сладкие, пил вина хмельные. Своего-то у пиита ничего не было - шиш в кармане! Что в гостях упромыслит, то и ладно. Сначала Тредиаковского приютил у себя Василий Ададуров - математик, ученик великого Якоба Бернулли, а за это приютство поэт ученого во французском языке наставлял. Но Ададуров скоро в Питер отбыл, и - спасибо Сеньке Нарышкину.

– Ну, живи у меня!
– сказал Сенька.
– Только не вздумай свечи палить по ночам. Сожжешь меня - худо будет...

Да, все было бы замечательно, но потянуло поэта на родимое пепелище - в Заиконоспасскую школу. Попал он как раз на диспут: богословы спорили о том, как ангелы тихие сообщают друг другу свои мысли и растет ли в раю роза без шипов?.. Тредиаковского встретили монахи ласково. Под вечер зажгли свечи в лубяных стаканах, винца поднесли. Поэт распалился, про жизнь свою рассказывая, стал неуемно хвастать, как он в Париже учился.

– У самого Роллена!
– восклицал.
– У великого Роллена!

– Это кто ж такой будет?
– спросили.
– Не еретик ли?

– А вы, братия заугольная, нешто не знаете, что весь жар политичный Роллен в творениях своих выразил?

И по всем разговорам философическим объявляется ныне тако, что якобы бога-то и нет! И не от бога мы произведены были, а от матери-природы.

Архимандрит пробочкой бутыль винную заткнул.

– И - будя!
– сказал.
– Братия, повытрясите уши... Сей писака, видать, в Париже оскоромился близ философий подлых. И пущай идет себе, мы его не звали... Брысь! Брысь!

Пошла о Тредиаковском слава - худая да опасная. Будто он в "повреждении" своем стал афеистом-безбожником. Ранее бояре знатные рады ему были, а теперь лакей выйдет и скажет: "Принимать не велено". Иной раз стихотворец заступал себя перед вельможами.

– Так то, - говорил, - не я же сам придумал! Таково и философия древняя показывает. Почто афеистом меня кликать? Эвон, говорят, и барон Корф, при дворе камергером состоящий...

– То - Корф!
– отвечали.
– А ты есть Васька Тредиаковский, а назовись нам - кто ты? откуда?

– Произведен родителями в Астрахани был...

– Вот видишь, - улыбались вельможи.
– Соответственно тому, тебя, как астраханского, и выпороть не грешно...

– Да как же драть вам меня? Ведь вы, господа знатные, мои галантные поэмы читаете? Не я ли вам томность любовную в стихах изобразил? Не вы ли словеса мои в тетрадки списываете?

– То верно, - соглашались.
– Ты еще пиши, мы тебя честь будем. Но от кнута не только ты., но и мы, бояре, ныне не заказаны...

Тредиаковский смотрел на себя в зеркало. Не горазд! Руки длинные, будто грабли. Нос пупочкой кверху вздернут. Губы - как пряники, недаром его губаном зовут. А чулки на ногах тонких, надетые впереверт, штопаны-перештопаны... Смигнув слезу, пойдет поэт в лакейскую. Похлебает щец вдоволь, каши поест, кваском запьет.

А дома сидел на кровати Сенька Нарышкин и на фаготе играл нечто духовное или любовное (не понять было).

– Ты как?
– спрашивал.

– Уже сыт, - отвечал стихотворец.

– Сыт - ладно. А чего не пьян?

– Похмелен был, - смущался Тредиаковский.
– Меня подчивали...

Однажды Сенька ему свой фагот протянул.

– Дуди, - велел.
– Дуди так, чтобы нас не подслушали...

Печальным воем наполнились комнаты, и Нарышкин душу излил:

– Потаенно признаюсь тебе, друг: цесаревна Елизавета меня до себя приблизила. А я на Камчатку, вослед Шубину-сержанту, ехать не желаю. И решил я, на тебя глядючи, за границу тишком отбыть. Лютости жизни российской моему сердцу не перенесть... Убегу! Стану учиться в Европах, как ты, философиям разным. Может, даст бог, и сподоблюсь разума... <С. К. Нарышкин (1710 - 1775) в эмиграции скрывался под именем Тенкина. Впоследствии был видным дипломатом, известен дружескими отношениями с Дидро и Вольтером; организатор первого в России рогового оркестра; после ссылки А. Шубина был тайно обручен с цесаревной Елизаветой Петровной.>. А коли я утеку, так тебя, как человека мне близкого, до Ушакова таскать станут. Потому и советую тебе от души: покинь сразу меня, чтобы изветов не было...