Чтение онлайн

Подался поэт к своему патрону, князю Куракину, что был раньше послом в Париже. Но князь столь пьянственно и грубо жил, что отвратило поэта от дома богатого. "Труд, едино труд прилежный все побеждает!" И с такими-то вот мыслями не уставал Тредиаковский трудиться. Всюду пишет. Огарочки свечные не выкидывал. В гостях, где увидит свечу оплывшую, сразу воск соберет, скатает в кулаке и окатыш в карман сунет. Потом он сам себе свечки делал. "Неусыпное прилежание ко славе языка российского, - внушал он себе, - единым моим желанием должно быть! И не может так статься, чтобы трудов моих отечество не признало... Овидию тоже нелегко живалось, да зато стал он Овидием!"

Василий Никитич Татищев пожелал с Тредиаковским дружбу завесть. Пригласил к себе и стал печалиться:

– Уж меня и жрут, и жрут, и жрут... И докеда эта мука тянуться будет? Хоть бы в Сибирь на заводы отправили, не пропал бы!

– Я сам в еретиках пребываю, - отвечал ему поэт.
– Мне уже подметное письмо кинули. Грозятся кровь мою еретическую пролить. Но оставим этим тартюфам их суеверное бешенство... Ныне вот язык российской в небрежении пребывает. И кто за него, бедненького, вступится?

– Чисть его, чисть, - говорил Татищев сумрачно, кота черного на коленях лаская.
– Язык-то наш замусорили уже словами тяжелыми.

– То верно, - согласился поэт.
– Однако с иноземного на русский переводить очень трудно. Вот и я долго не мог перетолмачить слово "кокетство". Получилось у меня: "глазолюбность". Но, чую, не то! Не передать смысла! Может, какие-то слова иноземные следует так и впихнуть в грамматики наши, не переводя... Ну как тут не вспомнить Бориса Волкова? Петр Первый, государь наш, дал ему книжицу о садоразведении перевесть на русский. Книжица та - тьфу! На два дня работы! Однако два дня прошло. Волков в меланхолии жестокие впал и на третий день.., зарезался!

– А отчего меланхолии-то его?

– Да никак не мог Волков найти слов русских, дабы заменить ими слова иноземные.

Татищев, осердясь, прогнал с колен кота.

– Ну и дурак, что зарезался! Российской язык - велик и знатен. Поискать так всегда слово нужное сыщется. Коли одним словом не выразишь смысла, можно и два применить, беды особой не будет...

Брякнул колоколец с улицы - Татищев побледнел:

– Никак, за мной? Эх, потащут на суд нескорый, на суд не праведный... Ты, братец суда российского всегда бойся!

А вскоре схватили и Тредиаковского, повезли в Петербург. "Ну, - думал, мне философия да Роллен знатной бедой аукнутся!" Однако нет: честь честью приняли при Академии, Шумахер поэта оглядел и велел ему башмаки стоптанные переменить.

– Да нету у меня вторых. Прожился вконец! Повели так - в стоптанных. Прямо в Летний дворец, что стоял посреди сада. Не казнили, видать, а миловали. Вышел к нему барон Корф (тоже безбожник славный) и был очень приветлив.

– Ея величество, - сказал по-французски, - желает прослушать ваш перевод с аббата Поля Тальмана... Не обессудьте, сударь, я вашей поэмы не читал, ибо русского языка не знаю. Но сам Тальман мне с юных лет знаком, и государыне я уже доложил о вас в самых наилучших выражениях...

Ввели. Вот она, матка российская! Кофта на ней алая, юбки черные, лицо рябое, глаза - как угли. На улице мороз трещит, а окна все настежь. Жмутся по углам продрогшие фрейлины. А ей - хоть бы что! И вдоль стен ружья стоят, луки, лежат стрелы кучами...

– Наслышана я, - заговорила Анна ужасным басом, - будто ты вирши сочинил игривые. И в тех виршах про томление крови и постельные роскоши усладительно пишешь. Про любовь я всегда рада послушать... Уважь - прочти!

Испугался пиита. А рядом с императрицей стояла цесаревна Елизавета Петровна (краса писаная) и глазом ему подмигнула легонечко: "Мол, не робей, Васька, - жарь!" И начал Тредиаковский читать про любовь... Читал, читал, читал. Вдруг Анна Иоанновна ружье схватила, в окно - трах! Камнем упала с неба птица, пробитая на лету. Кинулись служки с порохом, быстро ружье перезаряжая. Тредиаковский даже рот раскрыл...

– Чего замолк?
– рявкнула Анна.
– Чти далее! И так, пока читал он поэму, Анна Иоанновна время от времени хваталась то за ружье, то за лук тугой.

Падали пронзенные птицы, осыпая с ветвей дерев снежную замять... Наконец Тредиаковский осип. С голоса спал. Закончил. Фрейлин колотило от мороза. Что будет? Елизавета Петровна тоже озябла, больше ему не подмигивала.

– Поди сюды, - велела Анна, и стихотворец приблизился.

Императрица воздела над ним свою красную, как у прачки, длань и.., тресь поэта! Тредиаковский так и поехал задницей по паркетам. Тут его взял за локоть барон Корф и поспешно вывел прочь.

– Сударь мой, - спросил у него поэт, вконец обалдевший, - оплеуху высочайшую как прикажете понимать?

– Понимайте, - ответил Корф с улыбкой, - как оплеуху всемилостивейшую. Сия оплеуха означает, что ея величество остались вашими стихами вполне довольны... Дело теперь за одой!

Треск этой оплеухи долетел до Шумахера, и теперь при дворе поэт был известен. От него требовалось ныне немногое: ну, ода.., ну, лесть.., ну, высокие слова! "Что бы ни было, - размышлял Тредиаковский, - а на милостивцев надежды слабы. Самому надобно трудиться, и сим победить..."

Он был вечным тружеником: честь и слава Василию Кирилловичу Тредиаковскому! Вечная ему слава...

***

Тиран самодержавный, который не стоит похвал, всегда особо страстно желает похвалы слышать. Для этого надобно лишь откупить поэтов, художников, музыкантов - и они безжалостно будут сожигать фимиам сатрапу кровавому, только плати им за это исправно, только время от времени по головке их поглаживай. А иногда тресни их по башке - тогда они совсем хороши будут.

Так было и при Анне Иоанновне: отныне все, что делалось в искусстве, должно было восхвалять мудрость ее и величие. А наука должна была изыскивать способы ученые, дабы развлекать Анну от забот государственных, чтобы "матушка" не скучала. И коли писал живописец картину, то Анна пальцем ему указывала:

– А сюда персону мужика в лапотках и онучах чистеньких вмажь! Да чтобы он без дела не сидел, а на лирах Аполлоновых мне славу играл.

Особенно угодничали в одах хвалебных немцы-академики - Юнкер да Штеллин, а Тредиаковского обязали переводить всю нечисть на русский (оды печатались на двух языках сразу). Насколько был хорош пиита в своих виршах про любовь, про весну и осень, про зверушек разных - настолько плох он был в переводах славословящих.

И Россия тех од высокопарных его уже никогда не распевала!

– Черт знает что, - ругался Бирен.
– Вот читаю Штеллина - до чего прекрасно! Читаю перевод Тредиаковского - до чего бездарно!

Глава 11

Король прусский испытал радость: Густав Левенвольде прибыл в Берлин посланцем счастья, и маркграф Карл Бранденбургский уже мог считаться женихом маленькой принцессы в России. От этого быть на престоле русском Гогенцоллерну по крови, и великие выгоды чуял король Пруссии, вчерашний суп второпях доедая...

– Что бы нам продать в Россию подороже? Помню, - сказал он, - в цейхгаузах у нас скопилось много шпаг - ржавых! Жаль, никто не купит. Есть еще голенища от старых ботфортов... Кому бы их сбыть? Я придумал, - вдруг рассмеялся король, - едем на сукновальни...