Чтение онлайн

– Не уйдет! Флота лейтенант да брови черные.., по тем знакам найти его можно! Вестимо, злодей тот флотский на кораблях затаился. А посему на фрегатах "Эсперанс", "Митау", "Арондель" и "Бриллиант" сечь команду через пятого на шестого, пока не выдадут затейщика слов мятежных...

И, таково распорядясь, Андрей Иванович опять заснул. Но зато разбудили Федора Ивановича Соймонова - пришел к нему француз Пьер Дефремери, командир фрегата "Митау".

– Федор Иваныч, - нашептал капитан, - там через пятого на шестого матросов секут. А ищут лейтенанта Митьку Овцына, который спьяна или в сердцах худые слова на Бирена сказывал...

– Где Овцын?
– спросил Соймонов, вскакивая.

– Я его в твиндеке за бочками с порохом спрятал. А туда со свечами и фонарями входить не положено, ибо фрегат под облака взлетит, и сыщиков я уже взрывом корабля застращал.

– Едем, Петруша!
– Сборы недолгие, флотские, поехали...

Первым делом Соймонов, распалясь, стал вышибать с флотилии сыщиков и катов.

– Прочь!
– бушевал Соймонов.
– Здесь флот ея императорского величества, а не застенок ея величества...

Ванька Топильский, секретарь Тайной канцелярии (вор и кат непотребный), даже обалдел от такой дерзости.

– А кто вы есть, сударь?
– спрашивал.

– Я есть шаухтбенахт! Я есть адмиралтейств-коллегий прокурор! Я есть флота обер-штеркригскомиссар... А ты откель взялся?

Выгнал всех. Потом спустился по трапу в темный твиндек, где укрылся от розыска и пыток молодой офицер.

– Митенька-а, - позвал его Соймонов во мрак, - не бойся, это я , прокурор твой!

А в каюте Соймонов внушал Овцыну по-отечески:

– С такими-то бровями.., эх, пропадешь ты, Митька! Или от Ушакова или от девок румяных, но пощады себе не жди. Время нехорошее. Науке же российской не стоять на месте - плыть и далее... Штурман ты славный, так я тебя в Камчатскую экспедицию к Витусу Берингу запрячу. И там, себя трудами прославляя, ты убежишь от инквизиции лютой. И девки сибирские, чать, не соблазнят тебя...

До поры до времени, пока не забылась эта история, Пьер Дефремери, француз отчаянный, укрывал Митеньку в салоне своего фрегата. Лейтенант Овцын, скучая, присаживался за клавесин:

Я пойду в сады, в винограды,

Но сыщу ль где сердцу отрады?..

Это был модный романс сочинения Егорки Столетова.

Глава 14

Кабан так и пер на ея величество - на матку, на государыню.

Харя у него - в пене бешеной, клыки - как ножики, глазки маленькие, желтым гноем заплывшие. Его лишь вчера под Лугой егеря поймали и вот привезли императрицу потешить. Анна Иоанновна, в красной кофте, стояла нерушимо, как ландскнехт. Приклад мушкета вдавила в жирное плечо. С писком разлетелись по кустам фрейлины. Хру-хру-хру.., и! и! и!
– кричал кабан, наступая стремительно. Анна Иоанновна не ушла - выстояла. И кабана того наповал убила.

– Тащите на кухни!
– велела потом, и тут стали подходить придворные, поздравляя ее; а Данила Шумахер побежал в Академию наук, чтобы успеть к завтрему напечатать в "Ведомостях" о том, что "ея величество изрядно изволили тешиться, из собственных ручек кабана дикого застрелив со всем благополучием..."

Дворцы, Зимний и Летний, трещали. Из окон их, словно с бастионов, вылетали пули и стрелы, разя все живое. Иногда для потехи стреляли в народ. Правда, не пулями - чай, душеньки-то христианские (убивать их жалко). Палили в толпу ракетами, и было много обожженных, порохом изувеченных, и были разные калеки... От этих ракет потешных уже два раза горела Академия наук. Со дня на день ждать было можно, что Академию совсем спалят...

Анна Иоанновна велела Остерману издать указ:

– Чтоб никто не смел под моей резиденцией охоту иметь! Зайцев чтоб на сотню верст округ никто не бил. А куропаток - на двести верст не трогать. Моя охота - царская: кажинная птичка мне на забаву порхает. И убью ее всласть!

Но никак не могла приучить к охоте свою племянницу - А ты чего зверье не убиваешь?
– спрашивала.

– Жалко, тетенька...
– отвечала Анна Леопольдовна.

– Эва! С чего жалеть-то? Полные леса дичи разной...

Грызла ее тоска. И подозрительность. Озиралась. От тоски этой шутовство лечило. Приживалок забавных немало уже скопилось. Анна Федоровна Юшкова (лейб-стригунья) при дворе матерным речам научилась, чем очень потешала царицу. В говоруньях были две княжны - Щербатова да Вяземская, они без конца языками трещали. Судомойка Маргарита Монахина была весела и сказки разные сказывала. Драгунские женки - Михайловна и Руднева - здорово пятки чесать умели. Дарьюшка-безручка - любимица Анны Иоанновны: девица эта без рук родилась, все умела зубами делать, и за то ее жаловали. А в покоях царицы летали ученые скворцы, прыгали мартышки... И пели за стеной фрейлины голосами осипшими!

Князь Никита Федорович Волконский попал ко двору Анны Иоанновны не из милости, а из мести. Супруга у него была - Аграфена, которую на старости лет в тюрьму заточили: жена с разумом великим, книги философские читала, и очень не любила она царевен Ивановных! Никиту Федоровича, в отместку за жену, ко двору вызвали и велели ему за левреткой царицы ухаживать. Бантик ей повязывать, гребешком расчесывать!

Стоял Волконский в стороне и горевал: умерла недавно жена, а письма, какие были при ней, ко двору забрали. Письма были любовные, он их писал Аграфене, когда молод был. И письма те при дворе открыто читали (в потеху!) и смеялись над словами нежными. По молодости страстной называл князь жену свою "лапушкой", да "перстенечком сердца мово", да "ягодкой сладкой"... Вот хохоту-то было! Смеялись все, а он... Плакал он тогда, юность вспоминая.

Вдруг его по ногам кто-то - хлесть!

– Ай, - вскрикнул старик от боли. Это маленький граф Петр Бирен подкрался да хлыстом лошадиным боярина по ногам.

– Сиятельнейший граф, - склонился вельможа перед мальчиком.
– А вот я вашему тятеньке пожалуюсь... Побаловались и будет.

Снова взлетел хлыст - по ногам Левенвольде. Но обер-гофмаршал Рейнгольд молод был - подскочил ловко, и хлыст мимо пролетел.

– Я тебе все уши оборву!
– пригрозил он мальчику. И тогда хлыст опять обжег кривые ноги князя Волконского; побежал старик жаловаться самому графу Бирену:

– Высокородный граф, обнадежьте меня в своей милости. Сынок ваш старшенький (экий шустряк!) шалит больно. Да немолод играть я с ним. Внушите ему, что князь я... Знатный!

Бирен посмотрел на Волконского сверху вниз.

– Не князь, а - грязь, - сказал по-русски.

– Помилуйте... Три сына в чины гвардии вышли, зятья мои, Бестужевы-Рюмины, при дворах иноземных послами живут. Разве я шут?

Прошел граф в "анти-камору", где его сын резвился, отнял у него хлыст. Помахивая хлыстом, расчистил себе дорогу среди придворных до дверей покоев императрицы.