Чтение онлайн

Так прошло пять лет (в этом госпитале).

...Церковь сковывала мужчину с женщиной не любовью, а уставами. Но церковь и спасала жену от мужа, если было невмоготу. Немало женских страстей и мук навсегда захоронились от мира под монашескими клобуками. Монастырь часто бывал спасением от ужасов супружеской жизни.

И женщина имела право на это спасение.

Хоть одно право, да - имела!

Но теперь Анна Иоанновна тот порядок отменила. И указала: мужьям и женам их жить, один другого не убегствуя! Евдокия как раз под этот указ и попала. Теперь она до смерти не вырвется. Ее жизнь, можно считать, уже закончена.

***

А прекрасная красавица Наталья Лопухина одевалась... Датской водою, на огурцах настоянной, омыла себе круглые груди. Подскочили тут девки с платками и стали груди ей вытирать. Майским молоком от черной коровы вымыла Наташка лицо - ради белизны (и без того белое). Для легкости шага натерли ей миндалем горьким пятки: танцевать предстоит изрядно. И все с ним - с озорником Рейнгольдом Левенвольде, которого теперь отравить надо, словно крысу, за то, что юных черкешенок в доме своем развел. "Мало ему одной меня, што ли?.."

Дав девке оплеуху, Наталья Лопухина сказала:

– Агажанты мне! И коробочку с мушками... Теперь - тяни!

Пока выбирала мушку, девки ее затянули, как лошадь. Засупонили в корсет, словно удавили. Не вздохнуть!

– Вот и хорошо, - сказала она, глубоко дыша через нос.

Вокруг Наташки трепыхались фалбалы, и девки сбоку к ней подойти уже не могли (столь широка была юбка), а подавали, что надо, из-за плеча госпожи. В разрез груди она вклеила мушку - кораблик под парусом. Достала другую сердечком, и - на лоб ее! Для обозначения томности сладострастной подвела на висках голубые стрелки. И, оглядев себя в зеркалах, поняла, что для любви готова...

Свидание будет страстным, жестоким и пылким!

На дворе ее перехватил муж и сказал при слугах и конюхах:

– А ты, паскуда, куды собралась в пуху и в перьях?

– Звана на бал к великому канцлеру...

– Детей постыдись!
– сказал муж.
– Ведь они уже выросли: все про художества твои ведают... Мне за тебя-то стыдно!

– Дети, сударь, - отвечала Наташка, - не ваши. А - мои!

– Но один-то - мой!
– провыл Лопухин.
– Я точно знаю...

– В такой наглой уверенности, сударь, я вас никогда еще не обнадеживала...

И - укатила! В карете она думала о Левенвольде: как он красив и беспощаден. Руку поднимая, смотрела Наталья на крупный перстень - весь в голубом сиянии. Лошади завернули карету на Мойку, прямо к усадьбе Рейнгольда Левенвольде <Усадьба Р. Левенвольде находилась на месте нынешнего Ленинградского педагогического института имени Герцена, от тех времен остались некоторые деревья и аллея, ведущая к подъезду института.>. Здесь было уже немало гостей, и Карл Бреверн, переводчик при Остермане, повел Наталью по саду. Левенвольде строился знатно (не хуже Бирена): крытые аллеи, партеры зелени, клены в ряд. А в гущах дерев были устроены беседки-люстгаузы, куда гости по лесенкам взбирались, в уединении мыслили или амурничали. А кусты были высажены лабиринтами, чтобы человек весело заблудился на потеху гостям, которые те блуждания могли из окон дворца видеть и - хохотать.

Дворец был тоже на диво. Фонтаны падали в бассейны, обложенные мхами и окаймленные ильменскими раковинами. В обеденной зале играли водяные органы особая музыка, в которой вода издавала самые нежные мелодии. Сады и гроты, павильоны и шалаши - все было в доме баловня судьбы - Рейнгольда Левенвольде! Быстро и ловко двигался он издалека навстречу прекрасной Наталье Лопухиной.

– Как я вас ненавижу, - сказала она ему со стоном.
– Негодный вы любитель, мало вам сераля из черкешенок, так вы, сударь мой, еще на Варьку Черкасскую покусились? Я вас отравлю.

Левенвольде засмеялся, целуя руку ей губами пухлыми:

– Вы вся - очарование, судьба моя! Но рассудите сами: я стану мужем княжны Черкасской и осыплю вас, моя радость, такими дивными бриллиантами... Глупенькая, зачем же вам травить того, кто любит вас?
– спросил Рейн-гольд спокойно.

И руку Натальи взял. И перстень разглядел - весь в голубом сиянии. Сдвинул его чуть-чуть на пальце, и тогда просыпался из него голубой порошок. Камень вдруг стал медленно и сочно наполняться розовым светом... А Наталья Лопухина задыхалась: не от ревности - от счастья! От безмерного счастья придворной шлюхи, ослепленной бриллиантами!

...Она была статс-дама и подруга императрицы. Наталье все дозволено. И указы грозные не для нее писаны.

Глава 10

Кейзерлинг и Корф особо не жаловали один другого, как и положено соперникам. Но иногда встречались, беседуя о разном. Карл Бреверн, переводчик при Остермане, часто оживлял их компанию - при отблеске каминов, когда вино в графинах кажется рубином, а книги выступают из полумрака, позлащенные, все в коже тесной, сверкая ребрами, словно рыцари в плотном каре...

Бреверн явился сегодня поздно, спросил - о чем разговор?

– Об Остермане.., вы его знаете лучше нас.

– Мое мнение об этом человеке сложное, - отвечал Бреверн.
– Там, где нужна интрига, мой начальник просто гениален. Но там, где дело касается конъюнктур положительных, важных, он просто.., бездарен! Как дипломат, мне думается, Остерман и талера не стоит. Мне стыдно говорить, но он еще.., продажен!

– Вас это заботит?
– улыбнулся Корф, потянувшись к вину.

– Не скрою - да... Ибо, - отвечал Бреверн, - хотим мы того или не хотим, но наша родина, маленькая Курляндия, безусловно вольется в Россию, и судьба России должна стать нашей судьбой. И служить России нам, курляндцам, надо столь же честно, как мы служили бы самой Курляндии... Не странно это, барон?

– Нет, отчего же, Бреверн? Я тоже размышлял об этом, - ответил Корф. Лучше уж нам перевариться в соку грандиозного русского мира, нежели Курляндия станет придатком бесстыжей Пруссии иль безрассудной Польши... Разве не так, Кейзерлинг?

– Но Густав Левенвольде, - сказал на это Кейзерлинг, - кажется, затем и поехал в Берлин, чтобы Прусского маркграфа Карла сделать мужем маленькой принцессы... Не станет ли сама Россия придатком бесстыжей Пруссии, барон?

– Молчите, - сказал Бреверн.
– Об этом еще ничего не знают в Вене, и цесарцы не простят России, если предпочтение в женихе будет оказано Гогенцоллерну, а не Габсбургу...

– Откуда вы сейчас, Бреверн?
– спросил его Корф.

– Я от Рейнгольда Левенвольде, и там была Наталья Лопухина - самая красивая женщина в России... Но я заметил одну странную вещь: перстень на ее пальце меняет цвет. Когда она пришла - он был голубой, как небеса, а потом приобрел оттенок крови... Что это значит, бароны?

– Перемена в освещении, - сказал Кейзерлинг.

– Точнее - яд!
– поправил Корф.
– От яда цвет меняется в том перстне... В роду Левенвольде, согласно фамильным хроникам, немало было отравителей. Такой же перстень есть у Густава Левенвольде; возможно, что Рейнгольд свой подарил Наталье... Красавицы этой надобно стеречься. Но это между нами, друзья. А вот успели ль вы запастись ядом?