Чтение онлайн

– Имею за собой, - объявил, - дело государево. О важных речах злодейственных и протчем. А о чем речь, тому все в пунктах на бумаге изъяснение учинено.

– Кажи лист, грамотей!
– велел Бешенцов и донос тот читал.

Потом палаш из ножен вынул, перевернул его плашмя, чтобы не зарубить человека насмерть, и стал доводчика бить.

– Берегись.., ожгу!

Устав бить, Бешенцов велел Стряпчеву:

– Рукою своей же, бестрепетно и тайно, содеянное в подлости изничтожь... И про кирпич и про особу высокую позабудь. Не то лежать тебе на погосте Кроншлотском!

Свечу поднес. Стряпчев губу облизнул, сказал:

– Рыск!
– И доношение сунул в огонь, держал в пламени руку, а в ней корчилось "слово и дело" государево.
– Рыск, рыск...

А в казарме старенький капрал Каратыгин, собрав вокруг себя молодых солдат, вел с ними мудрую беседу.

– Што кирпичом?
– говорил.
– Рази так деется? Эвон мортирка на шанцах стоит... Коли ена, кровососиха, поплывет мимо, тут в нее и пали! А народу российску мы тады волю вольную с шанца крикнем...

Глубокой ночью, в самую темень, полковник Бешенцов разбудил Каратыгина, Пасынкова, Сидненкина и Потапа.

– Ныне, - наказывал, - вы хмельное оставьте. Языками не вихляйте на миру. Ухо на стремя. Глаз да глаз...

На вас, братцы мои, солдат полка моего Стряпчев худое клепает...

Гуртом (все четверо) навалились на спящего Стряпчева.

– Порвем, как собаку, - сказали...

С того дня Стряпчев запил горькую. И, в кабаке на юру сидя, спиной белой непрестанно дергался.

– Рыск, - говорил он.
– Рыск - великое дело... А иначе, пойми, мамушка родная моя, как иначе из этого ада выбраться?

***

Малолетняя принцесса Елизавета Екатерина Христина Мекленбург-Шверинская проживала при тетке своей, Анне Иоанновне, и уже о многом в судьбе своей догадывалась. Имя ей решено было дать в православии - Анна Леопольдовна, и теперь Феофан Прокопович, готовя ее к выходу из протестантства, наставлял принцессу в догматах веры православной, веры византийской...

Вития говорил ей о великом русском боге. О том боге, который везде и всюду. И потому чревобесие опасно, ибо бог все видит. Девочка-принцесса глядела на икону, с которой взирал на нее этот бог - сумрачный и старый, похожий на уличного нищего, и русского бога она не боялась. Мысли девочки порхали далеко: сейчас Левенвольде ускакал в Европу за женихом для нее, и быть ей - быть!
– матерью императора всея Руси. Большия и Малыя, и Белыя, и Червонныя, и протчия.

От этого девочка в большую силу входила. Покрикивала.

И на Феофана Прокоповича не раз пальчиком грозила.

– У-у-у, черт старый!
– говорила она ему... Худенький подросток, на высоких каблуках - Дрыг-дрыг!
– она ходила по дворцам вприпрыжку, и арапы в чалмах двери перед ней растворяли. А двумя пальчиками несла она перед собой золоченый перед дамской робы. И в двери проскакивала бочком - столь пышны были роброны, сухо и жестко гремящие... Фрейлины приседали перед девочкой-принцессой, и она хлестала их по щекам (как тетушка своих статс-дам): "Цволоци.., швин!"

Бирен наблюдал, как прыгает по дворцам маленькая принцесса Мекленбургская, и мрачно грыз ногти. Девочка давно занимала его мысли.

– Анхен, - снова говорил он императрице, - к чему искать женихов на стороне? Наш сын, граф Петр, вырос... Разве он не мог бы составить счастье твоей племянницы-принцессы?

– Опять ты за старое?
– Анну трясло.
– Рассуди сам: граф Петр наш сын, а девка - моей родной сестры дочь. Нельзя же родственную кровь мешать: это вон у любого коновала спроси, он и то скажет тебе - нельзя...

Остерман тоже никак не желал такого афронта: не дай бог, ежели Бирен станет дедушкой русского императора! Тогда ему, Остерману, костей не собрать. И он торопил события, быстро крутились колеса его коляски. Иоганн Эйхлер, чертыхаясь и ненавидя своего повелителя, катил его через анфилады дворцовых комнат. Вот и покои ея высочества - принцессы... Стоп!

– Разверни, - велел Остерман, и бывший флейтист развернул перед девочкой хрустящий пергаментный свиток.
– Ваше высочество, - сказал Андрей Иванович маленькой принцессе, - вся жизнь моя у ваших ног, и доказательством тому есть мои заботы о вашем счастье.

Иоганн Эйхлер, воздев руки, держал перед Анной Леопольдовной свиток генеалогического древа династии Гогенцоллернов.

– Ныне же, - усладительно напевал Остерман, - руки вашей и вашего нежного сердца благородно домогается бранденбургский маркграф Карл, а он, как сородич короля Пруссии... Иоганн, к свету!

– Так видно?
– спросил Эйхлер.

Девочка равнодушно взирала на свиток, где в круглых золоченых яблоках, обвитых ветвями славы, покоились, как в могилах, разбойничьи имена предков дома Гогенцоллернов... И вдруг - зевнула.

– Красив ли он?
– спросила.
– А парсуна его где?

– Портрет, ваше высочество, уже пишется лучшим живописцем Потсдама и в скором времени прибудет к вам для рассмотрения...

Девочка опять зевнула (зевнул, глядя на нее, и Эйхлер).

– Вот тогда и решим, - закапризничала принцесса.
– А то на што мне эти таблицы? По таблицам ли мне красавчика сыскивать?

– Поехали, - сказал Остерман, кланяясь из коляски... Эйхлер остервенело и яростно толкал перед собой колесницу Остермана, через высокие пороги взлетали колеса, металась пыль.

– Это выше моих сил!
– ругался Эйхлер прямо в темя Остермана.
– До каких пор мне вычесывать ваши парики, отворять двери перед гостями и катать вас по комнатам?

– Иоганн, я же устроил вашу судьбу. Не вы ли теперь состоите при горных высотах власти? Не мешайте мне своим ворчанием...

Воображение вице-канцлера занимали теперь брачные конъюнктуры. Казалось, что вопрос разрешен, но... Вена! Вратислав явился как буря:

– Вена не простит вам этого, граф! Сватовство России к Пруссии есть прямая измена двора вашего... Сейчас, пока я говорю вам это, из Вены скачет в Берлин маршал Секендорф, и мы (он там, я здесь) отвоюем право Габсбургов иметь наследника на престоле русском... Какая наглость! Какое низкое предательство!
– восклицал посол.
– За все, что Вена сделала для вас лично... Как можно быть неблагодарным?