Чтение онлайн

«Изгнание из Рая» и «Судный день»

The National Gallery of Art

Завершая эту главу, могу сказать, что мортитуральная культура Средневековья на границе XIV–XV веков изменилась радикально. Она стала более телесной, более гуманизированной, менее трансцендентной. И пляска смерти — ярчайший маркер этого изменения. Но не единственный. О прочих мы поговорим в следующей главе.

После того как мы поговорили о танцах и поистине устрашающих фресках с гравюрами великих мастеров, которые и сейчас производят впечатление, стоит обратить внимание на надгробные плиты. А то выходит так, что мы говорим о кладбищах, похоронах и смерти, но пока еще ничего не сказали об одном из важнейших элементов посмертного ритуала.

Главный и основной вид надгробного монумента, которым славится эпоха, — эффигия (от латинского слова effigies — «изображение», буквальное «отражение», «кукла») — скульптурное изображение покойного, лежащее на крышке саркофага. Само собой разумеется, что такую роскошь могли себе позволить не просто состоятельные люди, а лишь верхушка общества: аристократы и церковные иерархи. Чтобы получить саму возможность заказать по себе или своему близкому такую статую, нужно было сначала озаботиться саркофагом и местом для него. А это ни в коем случае не кладбища и даже не почетная крытая галерея у его стены — это храм. А мы помним, как непросто было заполучить место внутри храма.

Хотя бывали и исключения. В соборе Святого Трифона, что в черногорском Которе, есть эффигия одного епископа, которая горизонтально вмурована в стену. Тела за ней нет, то есть эта плита не закрывает нишу с останками, она просто есть, чтобы добрые христиане не забывали имя почтенного клирика и продолжали возносить за его душу свои святые молитвы. И подобная эффигия — не редкость. Такие плиты заказывали по человеку, прах которого покоился здесь же — на церковном кладбище, но саркофаг по тем или иным причинам ему не достался. Но бывали и эффигии-кенотафы по тем, кто погиб в дальних землях.

Гробница Эрменгола VII, графа Ургельского

Первая половина XIV века. The Metropolitan Museum of Art

Эффигия эпохи Высокого Средневековья представляла собой статую покойного, выполненную в полноразмерную величину и портретно сходную с усопшим. Статуя обычно выполнялась из мягкого известняка или даже мрамора и богато раскрашивалась. Изображенный человек возлежал на крышке своего саркофага в лучшей одежде. Руки его сложены в молитве, держат молитвослов или символы власти. Последнее, разумеется, касается лишь тех, у кого эти символы власти были, то есть монархов.

Но эффигии интересны не только тем, что они были. В них заложен один очень важный, на мой взгляд, проповеднический сюжет. Присмотритесь к складкам на одежде: на большинстве статуй они выполнены так, как будто фигура не лежит, а стоит. И это тонкий намек на то, что покойные хоть и лежат под своими плитами, но готовы в любую минуту восстать по зову Творца — они лежат в ожидании дня всеобщего Воскресения.

Это характерно и для статуй монархов, и для плит церковных иерархов, и для части надгробий воинов: складки на рясах, коттах, налатниках и плащах выполнены так, будто обладатель сих одежд не лежит, а стоит.

Но среди воинских надгробий попадаются и такие, где воин точно лежит. Его ноги скрещены или изображены так, что одной из них он почти упирается в могильную плиту, готовясь встать. Руки — на оружии или даже вытаскивают его из ножен, а вся фигура напряжена и исполнена жажды движения. Выглядит это так, будто смерть толкнула рыцаря в объятия гостеприимной могилы (как сказал поэт), но тот и не думает сдаваться и уже готовится подняться и сражаться дальше. Что опять же иллюстрирует идею о неокончательности победы смерти над человеком, о надежде на воскресение и жизнь века грядущего.

Самые живописные (на мой взгляд) из надгробий этого типа находятся в ротонде церкви Темпл в Англии: воины облачены в полные доспехи, и им недостает лишь шлема, который автор скульптуры не стал добавлять, дабы лицо покойного было видно. Они укрыты щитами, а на боку у них покоятся мечи. Точнее, мечи ни разу не покоятся — рыцари извлекают их из ножен. Хотя тут можно присмотреться внимательнее и разглядеть еще одну идею. Некоторые рыцари удерживают рукоять меча так, словно вынимают меч из ножен. И это можно трактовать как знак готовности к продолжению войны христианского воина со смертью и дьяволом. А руки других рыцарей лежат на рукояти меча так, что это можно трактовать как жест вкладывания клинка в ножны — знак того, что бой земной окончен, а Лукавый побежден. Вот он, кстати, в образе льва или змея под пятой воина обретается.

Ноги у части воинов перекрещены — и тоже не просто так: это символ того, что воин погиб на Святой Земле или по дороге туда. Так, по крайней мере, об этом писал Чарльз Аддисон в 1843 году.

И весь этот символизм — складки платья, образ попираемого Лукавого, положение рук и ног — говорит нам о том, что эффигии — не столько портрет усопшего (хотя мастера стремились к портретному сходству), сколько его икона. В том смысле, что этот идеализированный образ его — не он сам, а то, каким его задумал Господь. И таков он, каким будет в раю, у Престола своего Творца.

Эффигия рыцаря из Сантьяго-де-Компостела

Ок. 1510–1520. Los Angeles County Museum of Art

Но XIV и уж тем более XV век демонстрируют нам абсолютно иное отношение к смерти даже у власть имущих. И выражается оно в совсем других надгробных монументах. Как вы помните, Возрождение было внимательно к человеку и его телесности, но оно было несколько последовательнее нашей эпохи и желало досмотреть комедию жизни до конца. Людей Ренессанса интересовало не только страстное цветение юности и нежность любовного пыла, но и старение, смерть и даже разложение, что мы с вами имели возможность наблюдать в предыдущей главе.

И мы видим уже не иконы-эффигии, но монументы в жанре транзи (от французского transi — «оцепеневший»). Так же, как и эффигии, эти скульптуры изображали людей, лежащих на крышках своих саркофагов. Но это были уже не благочестиво возлежащие, облаченные в парадное платье или доспех покойники, у которых молитвенно сложены руки, а глаза на румяном лице вот-вот готовы открыться, ожидая гласа Божия, пришедшего судить живых и мертвых.

О нет, транзи иллюстрировали смерть и разложение. И делали это весьма бесстыдно. Тела обнажены или покоятся на развернутом саване, срам прикрыт или складкой ткани, или мертвой ладонью, голова безвольно лежит, глазницы впали, беззубый рот открыт, скулы обострились, дряблая кожа сморщилась.