Смерть в Средневековье. Сражения с бесами, многоглазые ангелы и пляски мертвецов
Шрифт:
Фотографическая копия фрагмента «Пляски смерти» Бернта Нотке
Антон Вортманн, 1701. Wikimedia Commons
Не менее, но даже более натуралистичную картину мы видим и на гравюре Михаэля Вольгемута, созданную в 1493 году. Здесь у покойников даже можно определить пол: справа мы видим явно женскую танцующую фигуру. И если у Нотке разложение целомудренно высушило трупы, то Вольгемут показывает нам дикую пляску поедаемых червями мертвецов, которые вынуждены придерживать руками постоянно выпадающие кишки, чтобы не запнуться о них ненароком.
Пляска смерти
Михаэль Вольгемут, ок. 1490. Bavarian State Library
Я привел лишь два примера, но их можно множить и множить. И главное в их работах — натуралистичность изображаемого разложения. Мы видим покойников свежих, уже тронутых тлением, почти разложившихся и, наконец, голые скелеты. С одной стороны, здесь можно заметить то, о чем писал упомянутый выше Хёйзинга: желание досмотреть комедию жизни до конца. Возрождение поместило человека в фокус своего внимания и не отпускало его до самого финала. На статуях и полотнах мы видим подростков, полных юной силы молодых людей, зрелых мужей и жен и, наконец, мертвецов. И видим их тем же образом, что и живых: на всех стадиях их бытия — от смерти до полного разложения. С другой стороны, здесь можно заметить то, что называется гуманизацией смерти, — люди совлекли со смерти покровы таинства, священную трагедию перехода в инобытие и сверхъестественность. Что осталось? Кишки. Это предельно грубо, но увы. Если веком ранее человек смотрел на проблему смерти как на проблему собственного трансцендирования, то есть как на проблему победы над смертью, то шок от эпидемии чумы породил тотальный страх внезапной смерти. Страх привел к тому, что Шмеман назвал массовым неврозом и заклиненному на теме смерти вниманию — заговору говорения. Но это внимание было уже не религиозным, ибо где есть страх, там нет и не может быть христианского отношения к жизни. А дальше просто: если есть невротическое внимание, но нет христианского, трансцендирующего отношения, остается лишь телесность.
Пляски смерти
Серия гравюр. Wellcome Collection
И вот на эту телесность Возрождение и обращает внимание пляской смерти. И тут есть один весьма и весьма важный момент, связанный и с темой хоровода, о котором мы говорили ранее, и с вниманием эпохи ко всем (кроме разве что младенчества) возрастам человека. Смерть перестала быть актом, моментом, границей. Она стала процессом. Процесс старения для человека Возрождения — это уже умирание, приобретение внешнего вида мертвеца. Кожа дрябнет, глаза тускнеют, мышцы работают вяло и не так уже быстры, как раньше, суставы отказываются сгибаться и разгибаться полностью, волос становится седым и редким, а рот — щербатым, как у тех черепов, что могильщик достает из земли и перекладывает в костницу. И человек, кружась в хороводе жизни, с каждым годовым кругом оказывается все ближе к могиле. Все сильнее он становится похож на того, кто должен не ходить по земле, а лежать под плитой.
И этой теме воздадут должное не только художники, но и поэты. Франсуа Вийон напишет:
Заставит смерть дрожать, бледнеть, Суставы — ныть, нос — заостряться, Раздуться — горло, плоть — неметь, Сосуды — опухать и рваться.Ему в «Зерцале Смерти» вторит Шателлен:
Мой друг, взгляните на мой лик. Се горестныя смерти жало; Не забывайте ж никогда, По смерти что со мною стало, С тем телом, что в любви пылало, А днесь отъято навсегда И вскоре — мерзкая еда Червей, зловонну плоть сосущих: Смерть — се конец красот всех сущих.Последнее стихотворение интересно тем, что оно написано от лица девушки, обращающейся к своему возлюбленному. Были и обратные произведения, когда молодой человек описывал девушке все то, что будет с ней в старости и посмертии. И нет, не ради того, чтобы обратить ее очи горе, а сердце — к покаянию. Цель здесь вполне античная: carpe diem, лови момент, наслаждайся днем. Но вполне может быть, что пафос здесь — в идее о бренности всего сущего: ты была прекрасна и красива, ты умерла и теперь ужасна. Лучшее подражание макабрическому стилю средневековых авторов создал уже в XIX веке Шарль Бодлер. В нем есть все: и девушка, и увядающая красота, и трупное безобразие:
Вы помните ли то, что видели мы летом? Мой ангел, помните ли вы Ту лошадь дохлую под ярким белым светом, Среди рыжеющей травы? Полуистлевшая, она, раскинув ноги, Подобно девке площадной, Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги, Зловонный выделяя гной. И солнце эту гниль палило с небосвода, Чтобы останки сжечь дотла, Чтоб слитое в одном великая Природа Разъединенным приняла. И в небо щерились уже куски скелета, Большим подобные цветам. От смрада на лугу, в душистом зное лета, Едва не стало дурно вам. Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи Над мерзкой грудою вились, И черви ползали и копошились в брюхе, Как черная густая слизь. Все это двигалось, вздымалось и блестело, Как будто, вдруг оживлено, Росло и множилось чудовищное тело, Дыханья смутного полно. И этот мир струил таинственные звуки, Как ветер, как бегущий вал, Как будто сеятель, подъемля плавно руки, Над нивой зерна развевал. То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий, Как первый очерк, как пятно, Где взор художника провидит стан богини, Готовый лечь на полотно. Из-за куста на нас, худая, вся в коросте, Косила сука злой зрачок, И выжидала миг, чтоб отхватить от кости И лакомый сожрать кусок. Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая, Вы, лучезарный серафим. И вас, красавица, и вас коснется тленье, И вы сгниете до костей, Одетая в цветы под скорбные моленья, Добыча гробовых гостей. Скажите же червям, когда начнут, целуя, Вас пожирать во тьме сырой, Что тленной красоты — навеки сберегу я И форму, и бессмертный строй.Да, XIX век подарил нам не только невероятный оптимизм в ожидании небывалых чудес, которые должен даровать миру прогресс, но и увлечение историей, а точнее Средневековьем. К этой теме обращаются литераторы, художники, композиторы и архитекторы. Можно вспомнить Васнецова и Скотта, Чайковского и Парланда, Дюма и Вагнера. И многих других. Так что нас не должен удивлять интерес французского поэта к этой теме. Но, простите, я отвлекся.
Продолжим. Интересен и другой макабрический мотив — мотив нежданной смерти, где покойник как бы ставит подножку живому, который совсем не ожидает подобной подлости: скелет подставляет косу под ноги влюбленной паре, которая гуляет под луной, смотрит на звезды и романтично держится за руки; другой скелет, подкравшись со спины, вонзает кинжал в тело рыцаря — ровнехонько между пластин, третий же подает стаканы развеселой компании игроков в кости. И этот сюжет — нежданной смерти — чаще изображался не на кладбищах, а на картинах, картинках и гравюрах, часто весьма непритязательного качества. Такие изображения распространяли уличные торговцы, и их можно было увидеть в таверне или в небогатом доме. Но мог быть исполнен и в виде книжки в стиле и духе ars moriendi. Да, культура Осени Средневековья, несмотря на шок от эпидемии чумы, оставалась по своей сути христианской и стремилась переварить тот болезненный интерес к теме физической смерти, который оставила после себя Черная смерть.
Самое известное произведение такого рода — маленькая книжица с гравюрами Ганса Гольбейна Младшего. Его труд — не только пляска смерти, не только ars moriendi, хотя оба эти мотива там, безусловно, присутствуют. Это еще и невероятно красиво и умно сделанная социальная сатира. Что неудивительно, ибо Гольбейн создавал иллюстрации для «Утопии» Томаса Мора, был дружен с Эразмом Роттердамским, который подбирал подходящие цитаты из Писания для его «Пляски смерти».
Аббатиса
The National Gallery of Art
Итак, книга начинается с изгнания Адама и Евы из райского сада. И там впервые появляется смерть — на сей раз уже голый и весьма насмешливый скелет. Когда ангел изгоняет прародителей, скелет сей выглядывает из-за дерева с колесной лирой под мышкой — инструментом менестрелей. Потом Гольбейн, принявший Реформацию, пройдется по клирикам. Скелет будет выглядывать из-за локтя понтифика, когда тот возносит корону над челом императора, он потащит за собой недоумевающего епископа. Придет и за священником, и за монахом. И в руках у него все чаще будет не коса, а песочные часы или музыкальные инструменты. Кроме того, скелет может носить некие элементы костюма. К аббатисе, к примеру, смерть придет в берете, украшенном перьями, — головном уборе лихого солдата или даже дворянина. Это было тонким намеком на то, что за стенами обителей монахини не всегда ведут исполненную праведности жизнь.
Рыцаря смерть сразит нежданно — со спины и его же собственным копьем. А благородный граф, под ногами которого видны поверженные орудия крестьянского восстания, попытается в ужасе от нее убежать. Но смерть, облаченная в крестьянское платье, догонит его. И перед тем как поразить, разломит над его головой его же гербовый щит, символизируя этим не только кончину самого графа, но и грядущий конец его рода.
Рыцарь
Cleveland Museum of Art
Такой вот сюжет социальной справедливости, весьма и весьма дерзкий для XVI столетия. Смерть у Гольбейна придет и за скупцом-банкиром, выкрадет жезл из рук ничего не подозревающего судьи, никем не видимая, возглавит крестный ход, снимет шляпу с кардинала, продающего индульгенции, и даже снимет корону с императора. Но, помимо этого, она уведет младенца от убитых горем родителей, поможет старику свершить свои последние шаги и будет потешаться над старухой, напоминая ей, как та когда-то плясала, а сейчас еле переставляет ноги. Так что не одна лишь тема социальной несправедливости и воздаяния есть у Гольбейна. Все гораздо многослойнее и сложнее. Но завершает свой труд Гольбейн вполне по-христиански. Если первая гравюра книги — «Изгнание из Рая» — демонстрировала нам начало человеческой истории и вхождение смерти в мир, то последняя работа цикла «Судный день» показывает нам всеобщее радостное Воскресение и Христа, царствующего над искупленным и возрожденным миром, миром, в котором никакой смерти уже нет. Можете их сравнить.