Чтение онлайн

Пожалуйста.

Козуэ Ямая.

Почему я? У нас с ее сыном одно и то же имя, из одинаковых иероглифов: "эи" -- волшебство, "дзи" -- земля. Я никогда раньше не сталкивался с таким сочетанием, но не может быть, чтобы Козуэ Ямая включила меня в список своих доверенных лиц только из-за этого совпадения. В поисках ключа я переключаю память на нашу первую встречу, но не нахожу ничего.

И нет никакого способа это выяснить.

Я кричу вниз:

– - Матико? Сегодня в газетах есть какие-нибудь громкие сообщения?

– - Что?
– - говорит Матико.
– - Ты хочешь сказать, что ничего не слышал?

– - О чем?

Матико читает заголовок на первой странице:

– - "ПРИСТУП ОТКРОВЕННОСТИ ВЛИЯТЕЛЬНОГО ПОЛИТИКА: "Я НЕ БЕРУ ВЗЯТОК!" ЧЕСТНОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ МИНИСТРА ПОТРЯСЛО ЕГО КОЛЛЕГ!"

Выдавливаю улыбку и закрываю дверь. Итак, Козуэ Ямая тоже мертва. Меня охватывает жалость к этой женщине с израненной душой, которая навестила меня, когда я гостил в обители сказок. Но ввязываться в это дело глупо. Хранить этот диск у себя -- самоубийство. Я кладу его в тот уголок своего жилища, куда заглядываю реже всего, в коробку с презервативами под кучей носков -- пусть полежит там, пока я не придумаю, как поступить. Если ни сегодня, ни завтра мне в голову не придет стоящего решения, лучше всего будет бросить его в реку и надеяться, что другой адресат окажется мудрее и храбрее меня. От волнения я представляю, как мы все выстроились в ряд на мосту и выбрасываем свои диски, охваченные одинаковым приступом трусости. Я меняю воду для Кошки, включаю свой вентилятор, разворачиваю футон и пытаюсь уснуть. Несмотря на то что я не спал уже двадцать часов, госпожа Ямая не выходит у меня из головы. Похоже, мне предстоит роковая неделя, я уже ощущаю ее железную хватку. Глухие удары пульса. Негнущееся копье разит непробиваемый щит.

р

Прихожу на работу, когда вторник испускает последний вздох. К тому моменту, когда я надеваю поварской фартук и белую бандану, уже родилась среда. Рядом останавливается большая группа отработавших смену таксистов и заказывает огромное количество пиццы, судя по всему -- для корпоративной вечеринки, и я работаю без передышки полтора часа. Наш коротковолновый приемник перескакивает с частоты на частоту, как ему заблагорассудится, раскачиваясь между станциями, вещающими на китайском, испанском и еще каком-то языках.

– - На филиппинском, мэн, -- заявляет Дои.
– - Стратосферный эфир сегодня ночью гиперчист, мэн. Носом чую.

В ожидании, пока геенна разрешится от бремени его пиццей, он сидит в загоне и курит сигарету собственного изготовления. Вот он трет себе глаз:

– - Миякэ, мне сюда что-то попало, в самый уголок -- передай зубочистку, а, мэн?

Игнорируя дурные предчувствия, передаю зубочистку.

– - Спасибо.

С ее помощью Дои оттягивает веко вниз.

– - Бесполезно. Ты не посмотришь? По-моему, там какая-то мошка.

Я подхожу совсем близко, смотрю. Вдруг Дои чихает, его голова дергается и зубочистка вонзается в глазное яблоко. Мне в лицо бьет тугая струйка белой жидкости.

– - Черт!
– - визжит Дои.
– - О, черт! Терпеть не могу таких вещей!

Замираю, как вкопанный, там, где стоял, не в силах поверить, что действительность может быть так нелепа. В окошечке появляется Сатико. Бессвязно бормочу -- она качает головой; я замолкаю.

– - Купиться раз -- это ничего, Миякэ, но после второго тебя можно считать господином Простофилей. Дои, если ты потратишь впустую еще хоть одну упаковку сливок для кофе, то я вспомню, что я -- госпожа Помощник Управляющего, и урежу тебе жалованье. Я не шучу.

Дои посмеивается, и я понимаю, что меня снова поимели.

– - Слушаю и пооовинуюсь, атаманша.

Сатико обращается к некоей мистической силе над нашей геенной:

– - Это что, моя карма -- быть надзирательницей в сумасшедшем доме, жизнь за жизнью, снова и снова, пока у меня не получится все, как надо? Миякэ, двойной "Титаник", толстый корж, побольше акульего мяса.

Я кладу в коробку пиццу для Дои. С победоносным видом он удаляется. Я все думаю про посылку госпожи Ямаи. Томоми проскальзывает в загон на один из своих бесконечных "кофейных перерывов". Она рассказывает, какая чертовски горячая у нее жизнь ("горячий" -- явно ее любимое словечко), и спрашивает, откуда я знаю, что Аи не имитирует оргазм, когда мы занимаемся сексом, потому что, когда у нее самой была интрижка с господином Нероном, она частенько чувствовала, что обязана подогреть события, ведь мужчины такие неуверенные в себе. Томоми действует на меня, как тарантул в трусах. Она выпускает коготки и с нетерпением ждет ответа. Меня, можно сказать, спасает залетевшая к нам оса размером с игрушечный вертолет. Томоми принимается визжать: "Убей ее! Убей ее!" -- и бежит обратно за прилавок. Окошечко плотно захлопывается. С минуту оса с жужжанием нарезает круги по пекарне, изучающе поглядывая на меня своими мультиоптическими глазами, и приземляется на Лаос. Мне трудно сосредоточиться на пицце, но, по мне, лучше такая компания, чем Томоми. Забираюсь на стол у стены и с размаху прижимаю к Юго-Восточной Азии пластмассовую коробку. Оса начинает гудеть "умрем-под-звуки-труб" и пытается пробить дыру в пластмассе. Мне нестерпимо хочется почесаться, и, вместо того чтобы закрыть осу в коробке и потом выпустить, я теряю голову и прижимаю коробку к вытяжке, которая находится вровень со стеной. С едва слышным хрустом трубный глас затихает.

– - Последние герои боевиков, -- говорит Онизука, трогая пальцем гвоздь в своей нижней губе. Он всегда входит незаметно, как привидение, и говорит так тихо, что мне почти приходится читать по губам. Он кивает в сторону геенны, где лежит пицца, в ожидании, когда ее упакуют.
– - Это моя "Королева эскимосов"? Клиенты меня дерьмом обольют, если будет холодная.

Окошечко с треском приоткрывается.

– - Убил?
– - спрашивает Томоми.

– - С осой все в порядке, -- отвечает Онизука.
– - А вот Миякэ разбился в лепешку, когда пытался удрать от нее через вытяжку.

Томоми осторожно посмеивается, проверяя, можно ли меня сердить. Онизука берет пиццу и выходит, не сказав ни слова. Минуту спустя возвращается Дои -я мог бы поклясться, что вчера он прихрамывал на левую ногу, но сегодня с ней все в порядке, -- и Томоми рассказывает ему про осу. И наркоторговец на пару с королевой зла принимаются обсуждать, виновен ли я в убийстве живого существа.

– - Это была всего лишь оса, -- говорю я.
– - Там, откуда она взялась, их полным-полно.

Для Томоми этого недостаточно:

– - Там, откуда мы взялись, людей тоже полным-полно, но разве это оправдывает убийства?

Это ужасно глупый спор -- особенно если вспомнить, как Томоми визжала: "Убей ее! Убей!" -- поэтому я отворачиваюсь и смотрю, как пицца дюйм за дюймом ползет сквозь геенну. Когда я снова прислушиваюсь к разговору, Дои с Томоми рассуждают о воронах.

– - Говори, что хочешь, -- заявляет Томоми.
– - Но вороны -- умные создания.

Дои качает головой:

– - Вороны -- это фашисты с крыльями, мэн. Привратник в нашем доме как-то отогнал одну из них метлой. На следующий день эта самая ворона налетела на него и клюнула в голову, да так, что кровь выступила, мэн. Ворона? Напала на привратника в форме? Чудеса, мэн. Такая же редкость, как короткое замыкание.

Томоми точит карандаш для век и щелчком открывает карманное зеркальце.

– - Слабые -- мясо, сильные -- мясники.

р

Добраться от Уэно до Кита Сендзю просто даже в часы пик, потому что в идущих туда подводных лодках нет никого, кроме рабочих, едущих с ночной смены, да миллионеров-оригиналов. Подлодки, что направляются в сторону Уэно, до отказа набиты человеческим грузом. Токио -- это модель повторяющегося "большого взрыва", который, как говорят, и породил вселенную. Взрыв происходит в пять вечера, и человеческое вещество отбрасывает к окраинам, но в пять утра это человеческое вещество вновь подчиняется силе притяжения и несется обратно к центру, чтобы успеть к очередному взрыву. Мои поездки не подчиняются естественным законам Токио. Я смертельно устал. Бросить поиски отца -- чтобы к этому привыкнуть, нужно время. Сегодня Аи придет ко мне в капсулу, когда закончится репетиция, часов в пять вечера. Ее ужин -- это мой завтрак. К моему облегчению, она вызвалась готовить сама -- из-за диабета она предпочитает сама выбирать еду. А назвать мой кулинарный репертуар ограниченным -- значит похвастаться. Когда я иду от Кита Сендзю в "Падающую звезду", полнеба застилает причудливое облако. Велосипедисты, женщины с детскими колясками, таксисты останавливаются поглядеть на него. Половина неба -- чистейшая октябрьская лазурь, другая половина -- мрачное, клубящееся грозовое месиво. Вихрь подхватывает и уносит полиэтиленовые пакеты. Бунтаро пришел в салон пораньше, чтобы свести баланс после недельного отсутствия. Он смотрит на меня и принюхивается.

– - Знаю, -- говорю я.
– - Знаю: от меня несет сыром.

Бунтаро с невинным видом пожимает плечами и возвращается к своему калькулятору. Я лезу наверх. Кошка желает мне доброго утра и выскальзывает прочь, в свое кошачье измерение. Я мою ее миску, меняю воду, принимаю душ и ложусь вздремнуть, прежде чем навести порядок к приходу Аи.

Мое лицо прикипело к подушке. Язык -- кусок пемзы. Слюна стекает по нему, как по желобу, прямо на наволочку. У стола стоит Аи и режет морковь с яблоками. На секунду я представляю: мы с Аи поженились и она готовит ужин для наших девятерых детей -- но тут до меня доносится запах яблока. И мускатного ореха. Кошка вылизывает лапы и наблюдает за мной. Бунтаро пропускает Аи наверх, она стучит, я глубоко сплю и не просыпаюсь, Бунтаро подтверждает, что я дома, Аи заглядывает, видит меня, выходит и покупает продукты для салата. Жизнь может быть сплошным блаженством, когда захочет. Аи доверяет мне, если остается наедине со мной в моей капсуле, когда я одет -- или раздет -- подобным образом. То, что мне доверяют, делает меня достойным доверия. Морковь прекрасно сочетается с яблоками. Она режет грецкие орехи с изюмом -- до этой минуты я не обращал особого внимания на грецкие орехи -- и посыпает латук. На ней старые джинсы и линялая желтая футболка, бледнее, чем ее кожа, а волосы подобраны кверху. Вот ее сказочная шея. Она соскребает очистки в мешок для мусора. На ней очки в толстой черной оправе, странно, но они ей идут. Аи никогда, никогда не старается произвести впечатление, вот это-то и впечатляет меня -- до безумия. В ее ухо вдета серебряная пиратская серьга.