Чтение онлайн

непозволение себе знать, в чем состоит реальность».

Отрицание – это пугало жизни. Это как сон. Мы не осознаем своих поступков, пока не совершим их. На каком-то уровне мы по-настоящему верим в ту ложь, которую твердим самим себе. И на то есть причина.

«В моменты сильного стресса мы захлопываем свое осознание –

эмоционально, иногда интеллектуально, а время от времени и физически, –

объясняла Клодия Джюэтт в книге «Как помочь детям справиться с разлукой

или утратой». – Включается встроенный механизм, чтобы отразить

разрушительную информацию и не дать нам «перегреться». Психологи говорят, что отрицание – сознательный или бессознательный защитный механизм, который все мы используем, чтобы обойти, уменьшить или предотвратить

121

тревожность, когда ощущаем угрозу. Мы захлопываем свое осознание, не давая

войти в него информации, которую было бы слишком трудно знать» (9).

Отрицание – амортизатор для души. Это инстинктивная и естественная

реакция на боль, утрату и изменения. Оно защищает нас. Оно отражает удары

жизни до тех пор, пока мы не сможем привлечь другие копинг-ресурсы.

2. ГНЕВ

Перестав отрицать утрату, мы переходим к следующей стадии – гневу. Наш

гнев может быть разумным или неразумным. Мы можем иметь все основания

пылать яростью – а можем иррационально набрасываться на что угодно и кого

угодно. Мы можем винить себя, Бога и всех остальных в нашей утрате. В

зависимости от природы утраты мы можем быть немного раздражены, сердиты, откровенно гневаться или биться в судорогах сотрясающей душу ярости.

Вот почему попытки призвать человека к порядку, «показать ему свет» или

рассмотреть серьезную проблему часто приводят не к тому, чего мы ожидали.

Если мы отрицали ситуацию, то не перейдем непосредственно к принятию

реальности – мы перейдем к гневу. Поэтому нам нужно очень ответственно

подходить к серьезным столкновениям разных точек зрения.

«Профессия, предполагающая приведение людей в чувство, срывание их

масок или принуждение взглянуть в лицо отрицаемой истине, – весьма опасное

и деструктивное призвание, – писал Джон Пауэлл в книге «Почему я боюсь

сказать тебе, кто я?». – Человек не способен жить с каким-то осознанием. Он

старается так или иначе защитить свою психику, сохранить ее нетронутой с

помощью какой-то формы самообмана… Если фрагменты психики останутся

несклеенными, кто подберет их заново и сумеет вновь собрать пазл?» (10).

Я не раз была свидетельницей пугающих и жестоких поступков, которые

совершают люди, когда, наконец, сталкиваются с долго отрицаемой истиной.

Если ситуация серьезна, нам необходимо обратиться за профессиональной

помощью.

3. ТОРГ

Успокоившись, мы пытаемся заключить сделку с жизнью, с собой, с другим

человеком или Богом. Если мы сделаем то-то и то-то, или если кто-то другой

сделает то-то и то-то, тогда нам не придется страдать от потери. Мы не

пытаемся отсрочить неизбежное; мы пытаемся предотвратить его.

Иногда сделки, о которых мы ведем переговоры, разумны и продуктивны:

«Если мы с супругом обратимся к консультанту, нам не придется переживать

разрыв наших отношений». Иногда наши сделки абсурдны: «Я когда-то думала, что, если я буду поддерживать в доме порядок или достаточно хорошо вымою

холодильник на этот раз, мой муж больше не будет пить», – вспоминает жена

алкоголика.

4. ДЕПРЕССИЯ

Когда мы видим, что со сделкой ничего не получилось, когда мы наконец уже

не в силах больше бороться, удерживая реальность на расстоянии, и когда мы

122

решаем признать, что жизнь подложила нам свинью, мы становимся печальны, иногда ужасно подавлены. Такова сущность скорби: оплакивание во всей его

полноте. Это то, чего мы любой ценой старались избежать. Это время плача, и

это больно.

Эта стадия процесса начинается, когда мы смиряемся, говорит Эстер Олсон, семейный консультант, которая работает с процессом скорби – или, как она это

называет, «процессом прощения». Скорбь исчезнет, говорит она, лишь тогда, когда весь процесс будет пройден и проработан.

5. ПРИНЯТИЕ

Вот и все. После того как мы закрывали глаза, брыкались, вопили, пытались

договориться и, наконец, прочувствовали боль, мы приходим к принятию.

«Это не безропотная и безнадежная капитуляция, не отказ от борьбы или

потеря смысла, хотя приходится слышать и такие утверждения, – писала

Элизабет Кюблер-Росс. – Принятие не следует считать радостной стадией. Это

почти вакуум чувств. Такое ощущение, что боль ушла, борьба окончена…» (11).

Мы примиряемся с тем, что есть. Мы вольны остаться; мы вольны уйти; мы

вольны принимать любые решения, которые нужно принять; мы свободны! Мы

приняли нашу утрату – не важно, мелкую или значимую. Она стала приемлемой

частью наших нынешних обстоятельств. Мы свыклись с ней и нашей жизнью.

Мы приспособились и реорганизовались. Мы вновь комфортно ощущаем себя в

нынешних обстоятельствах и с самими собой.

Нам не просто комфортно в нынешних обстоятельствах и с переменами, которые мы претерпели: мы даже полагаем, что нам в некоторой степени на

пользу перенесенная утрата или свершившееся изменение. Даже если не вполне

можем понять, каким образом это случилось и почему. Мы обретаем веру, что

все хорошо и что мы выросли благодаря этому опыту. Мы глубоко уверены, что

наши нынешние обстоятельства – во всех их подробностях – именно таковы, какими они должны быть в настоящий момент.