Когда срезают грозди виноградаПорою лучезарного тепла,Он с нею встретился. Она из садаНа мулах ехала, как сад светла.И он спросил: «Скажи, что делать надо,Чтоб ты моей, навек моей была?»Она ему: «Не гаснет пусть лампадаПеред Кипридой». Ветку занесла,На мулов крикнула, их сон нарушив,И правый мул забавно поднял уши,И пыль взлетела — розоватый дым.И он пошел, исполненный отрады,И думал: «Хорошо быть молодым,Когда срезают грозди винограда».1922
60. «Качнулась занавеска на окне…»
Качнулась занавеска на окне,Мгновенно и пленительно алея,И ветерок в вечерней тишине,Листвой играя, убежал в аллею.Там, за окном, — склоненный над столомДевический простой и чистый профиль,А с площади глядят на тихий домДва старых друга: Фауст и Мефистофель.Собор простлался тенью по земле,У стен коты мелькают торопливо,И круглоглазый филин в полумглеИм безнадежно шлет свои призывы.Плащи в пыли, засечки на клинках,В мечтах давно уж нет былого блеска,Но всё глядят, с надеждою в глазах,Как в вышине алеет занавеска.1922
61. «Ветвистый дуб, угрюмый и суровый…»
Ветвистый дуб, угрюмый и суровый,Столетний дом укрыл шатром густым.Остановиться б, привязать гнедогоИ поклониться образам святым!Рекою желтой и неторопливойТропа течет, небес не отразив.Могучий дуб, хоть ты листвой шумливойОтветь на несказанный мой призыв!Певунья ласточка под крышей где-тоГнездо свивает, в чаще зверь завыл…И сердцу снится, что тропой вот этойАйвенго в город на турнир спешил.1922
62. «Поэт! Ты будь своим судьею…»
Поэт! Ты будь своим судьею:Когда тоска и ночь в груди,Возвысься над самим собою,И суд твори, не знай покоя,И не прощай, и осуди.Придут свидетели, вставаяСо дна испуганной души, —И ты ей скажешь: в мир без краяСтупай, нигде не отдыхая,И, согрешивши, не греши.1922
63. «Все умерли — а об одном скорблю я!..»
Все умерли — а об одном скорблю я!Не прогнусавил ничего дьячок,И поп с оплатой молча согласился,Не голосили бабы, детвораНад вырытой могилой. В синем небеДва коршуна висели недвижимо,И даль была пустынна. Вот и всё.Он был иль нет? В последних белых астрах —Предчувствие сверкающих снегов.Я положил бы их у изголовья,Я плакал бы, когда б не показалось,Что я себя — себя же хороню.1922
64. «В горах, среди камней и ледников…»
В горах, среди камней и ледников,Над девственным высокогорным краемОдну мы только хижину встречаем —Приют охотников, гнездо орлов.Господень гнев, метелью подстрекаем,Грохочет в безднах, грозен и суров, —А мы сидим, и вот шашлык готов,Мы пьем вино и в шахматы играем.Когда-то, так нам рассказал поэт,В жилье таком же отдыхал Манфред,С Непобедимым вновь готовясь биться.И мы — лишь день забрезжит молодой —Пойдем со смертью в шахматы сразиться,Ведомые гранитною тропой.1922
65. «В субботу плещет море, и дельфины…»
«Пісні не народ складає, а морськії люди. В суботу грає море; на море випливають морськії люди, що половина чоловіка, а половина риби, випливають і співають усяких пісень, а чумаки стоять на березі та й учаться».
В субботу плещет море, и дельфины,Купаясь в пене, выгибают спины,И за туманом — чаек голоса,И молятся безмолвно паруса.Волы стоят, рога уперши в землю,И не ревут, волнам прибоя внемля,И не идут домой. А чумакиСердцами вдаль уносятся, легки.Тогда из моря выплывают люди:С хвостами рыб, но с человечьей грудьюИ головой. И песни их звучат,Как трубный клич, пронзающий закат.В субботний час среди морской равниныОна возникла, песня Украины,И в море дальнее — в субботний час —Она зовет и увлекает нас.1922 или 1923
18
Песни не народом сложены, а морскими людьми. В субботу плещет море; из моря выплывают морские люди, наполовину человечьего подобия, а наполовину рыбьего, выплывают и поют разные песни, а чумаки стоят на берегу и учатся. Из этнографических записей.
В дальнейшем все редакторские переводы украинских эпиграфов даются без оговорки: «с укр.».
66. «Нет! Не казарма — день грядущий…»
Нет! Не казарма — день грядущий,И не цементный коридор!Недаром светит нам сквозь тучиОгненноокий метеор —И он земли коснется нашей,И мир предстанет голубымОт золотых кремлевских башенДо нив, где спит железный Рим.1923
67. «Чуть светит дремлющая плошка…»
Чуть светит дремлющая плошкаВ холодной горнице ночной.И ветер в синее окошкоСтучит студеною рукой.Под прохудившейся рогожкойЛицо старушечье видать. То сына Ожидает мать.1923
68. «Ты не дашь мне теперь заснуть…»
Ты не дашь мне теперь заснуть,Мальчуган на фастовском вокзале!Устилайте, поэты, путьСнегом азалий, —Я не стану из кубка тянутьНастойку на идеале.Мне другое худая грудьИ глаза сказали.Как голодным огнем, меня жглиЭти черненькие глазенки.Поезда свистели вдали,Спекулянтки смеялись звонко.Он сказал мне: «Мы с мамой пришли…Маму жду…» Он стоял в сторонке.Тварьки серенькие ползлиПо лицу ребенка.1923
69–72. ПОПУГАЙ
Старый попугай сидел на шарманке и клювом вытягивал билетики — «счастье»…
1
Там, где алые голуби воруютЕгипетскую крупную пшеницуИ высятся горы мешков и пакетов,Я сижу с продавцом бананов,И море касается нашихОт солнца черных ног.Каирский табак — наилучший,У женщин греховные взоры и стройные ноги,И вообще — весело жить!Весело видеть в каждом движеньеСокрытую силу жизни,Весело слышать шум людского и божьего моря,Расхваливать каирский табак,И врать безбожно о своих удачах,И слушать голос попугая,Что, взгромоздясь на мое плечо,Меня же дураком обзывает!
2
Как сизо-розовое пламя,Взметнулись голуби кругом.Сады в цвету — и мы сердцами,Как будто в сказке, расцветем!Иль из заката золотогоПриладим парус для челна,Иль поцелуй той, чернобровой,Нас опьянит сильней вина,Или обманем взором ясным,Ну как оленя зверолов,Того купца с тюрбаном красным,Что сам нас обмануть готов?