Я утомился от раскрашенных,От хитро выдуманных слов, —А верба серьгами украшена,И посинел пруда покров.Пускай я счастья не нашел того —Его весна несет, стройна,И держит свечку воска желтогоВ руке узорчатой она.Пусть оснежённой, рыхлой лапоюЗима на землю налегла, —А свечка капает и капаетНад грустью белого села.<1925>
93. ПАМЯТИ ДЯДЮШКИ МОЕГО КУЗЬМЫ ЧУПРИНЫ
Я помню: полкопны обмолотить, бывало,В подшитых валенках, служивших уж немало,Ты по зазимку шел, налипшему вдоль троп.И ровным золотом стелился тяжкий сноп,И желтый цеп мелькал, как молния кривая,В тиши серебряной удары отбивая.Минута отдыха, цигарки синий дым,Звон снегирей… — Ушло, как не был и живым!Твои рассказы знать уже не будут внуки!И не дубовый цеп — железный цеп сторукийТяжелые снопы смолотит им в степи…В снегу забвения, как снег забытый, спи!1925
94. ФАЛЬСТАФ
Когда Уэльский принц взошел на отчий трон,Он, как повелевал традиции закон,Пред подданными речь держал умно и веско.Как вдруг, простой народ расталкивая дерзко,Приблизился толстяк. Его мясистый носНа масленом лице цветком багровым рос,Светились хитростью глаза его кабаньи.Высоко шапочку поднявши в ликованье,Он крикнул: «Здравствуй, принц! Могуч ты и богат!Отпразднуем! Я здесь, всегдашний друг и брат —Фальстаф! Прими привет от девочек нестрогихИ крепких вин!» Но крик, смутивший в зале многих,О голос Генриха разбился, как о щит.Властитель отвечать бродяге не спешитНа этот хриплый зов, бесстыдный и убогий,Лишь молвил: «Прочь, старик, ступай своей дорогой!Тебя не знаю я! Такой когда-то мнеВ далекой юности пригрезился во сне».Так молодость моя, пятном расплывшись мутным,Возникнет и кричит мне голосом беспутным:«Я здесь, твой верный друг!» Но зов ее стучитВ мой повседневный труд, как в необорный щит,И я на хриплый крик, безумный и убогий,Ей отвечаю: «Прочь, ступай своей дорогой!Тебя не знаю я! Такой когда-то мнеПриснилась ты давно в забытом, тяжком сне!»1925
95. ТРУДЫ И ДНИ
Простерлась зелень всходов полевая.Картинками старинных детских книгДаль кажется. И я к земле приник,Ее немолчным трепетам внимая.Как верится, и снам не видно края!Смех чей-то звонкий долетел на миг.Трудов и дней пить кубок! Я постиг,Что в этом радость высшая земная.Пылают сосны. Вечер окропилРосой серебряною стебли. СтрогийПо небу город облачный поплыл.И вот — в одну сбегаются дороги,Единым взмахом рвутся сотни крыл,И сотни хат в одном слились чертоге.<1926>
96. ПОЛДЕНЬ
Мохнатый шмель пьет мед из красных шапокРепейника. С какою полнотоюГудит и стелется над светлой дальюПолуденной виолончели звук!Передохни, и обопрись на заступ,И слушай, и гляди, и не дивись.Ведь это сам ты зеленью безбрежнойШироко разбежался по земле,И это сам ты бурых пчел роямиВ могучих ветках ясеня гудишь,Ведь это ты разливы ржи пыльцоюПлодотворишь. И это снова тыДля нужд людских с людьми на новом местеВозводишь поселенья и мостыПрозрачные крепишь над пропастями!Спят заводи, спят лодки на воде,Пчелиный рой висит пахучей гроздью,И даже солнце налилось, как плод,И кажется недвижным… Только тыНе поддаешься полдню и покою, —Уже пришла, склонилась над тобоюИ ждет поэзия, твоя подруга.<1926>
97. «Зелень свежая качнулась…»
Зелень свежая качнулась,Поплыла, шумя, листва.Первым каплям улыбнуласьИстомленная трава.Голуби летят в укрытье.И под крышей — киньте взгляд! —Словно бусинки на нити,Их головок круглых ряд.28 апреля 1926
98. «Кружит ветер вешний…»
Кружит ветер вешнийМельницы крыла,Разбудил черешню,Что белым-бела,Спутал в книге даты,Разметал листы…Сердце! Изо льда ты?Из железа ты?29 апреля 1926
99. «Дождь теплый перестал — и увязают ноги…»
Дождь теплый перестал — и увязают ногиВ сыром, живом песке проселочной дороги,И ловят острый дух промчавшейся грозыИ человек, и зверь, и поросли лозы,На влажном берегу разбросанной местами…Как башни, тополя вздымаются рядами,И ветви мокрые — приют для воронья…Останусь ли я бодр? И передам ли яВсё счастье этих дней — еще покуда юных —И эту песнь мою в чрезмерно тонких струнах?Апрель 1926
100. «Когда звенят черешни…»
Когда звенят черешни,Когда они в цвету, —Тогда узор нездешнийЯ из цветов плету.И наяву иль снится —Всё видится одно:Как будто бы в криницеЛицо отражено.Земля росой искрится,И вся она в цветах,Неведомые птицыПоют в ее садах.И мысли стали словом,От песен светел взгляд,Когда в цвету медовомЧерешенки горят.Апрель 1926
101. «Стучась в окошко, ветер завывает…»
Стучась в окошко, ветер завывает,И трудно дышит пруд, свинцовым став.Вновь замерзая, сердце отвыкаетОт радостного колыханья трав.И повесть возникает, и не тайноСвои сплетает кружева она,Глася о том, что молодость случайнаИ старости упряма седина.Холодный ветер, друг мой неизменный!С деревьев отряхая зрелый плод,Ты учишь нас любить и то, что тленно,И что, как мир, вовеки не умрет.Осень 1926 Романовка
102–105. АДОНИС И АФРОДИТА
1
Трубочист всех грязней на свете —Он недаром слуга чистоты,И недаром шлет строки этиТот, кого и не видела ты.Неспроста за окном трамваяСиний, в сини плывущий взгляд —Неспроста я в строку включаюТе слова, что уже не звучат.То, что в ком-то, как медь, тускнеет,Сон, что днем унесет суета, —Для меня даже смерти сильнее,Чем сладчайшие слаще уста.
2
Нет, без артистов и жонглеровЗатянет тиной наши дни!..Сверкая, свет реклам на городЛьет поэтичные огни:Взблеснут — и гаснут на мгновенье…Сплетенье улиц — в их огнях,И оживают павших тениНа запыленных витражах.Экран мельканием слепящимВ толпу марионеток шлетТех, что в пустыне путник спящийВ сны одинокие зовет.Друзья чужими стали вроде,Чужой меня родным назвал…Погибнем мы на повороте,Не одолевши перевал.Все, кто, до боли стиснув зубы,Идут и не бинтуют ранПод несмолкающие трубыИ под жестокий барабан,Те, для которых цифра восемьОбводит мерно день за днем,Падут в траву у светлых сосенС непрояснившимся лицом.Как горько, тяжко, как без мерыПрекрасно рухнуть у межи,Где пронизали сумрак серый,Звеня, грядущего ножи!Любовь живет, как мир огромный…И в многоликости живетЦвет, Афродите посвященный;Он в новом, вечно обновленный,Всегда по-новому цветет.