Чтение онлайн

После смерти отца Града Горен не особенно скрывал сохранившуюся тетрадь, но и не афишировал ее наличия, опасаясь, что ее отберут. Учитывая, что Горен-младший много пил, часто до потери контроля над собой, о тетради могли узнать те, кому выгодно ее изъять. Но либо не узнали, либо, узнав, не посчитали содержание тетради утечкой информации.

По сведениям поверенных в делах Грады Горена, после смерти его отца из Афранской Тайничной башни поступал запрос в Натанский сберегательный банк о содержимом абонированной на имя Горена ячейки, банк обратился к поверенным, но те не посчитали возможным раскрывать конфиденциальную информацию и сообщили в Афран, что в ячейке содержатся два небольших золотых слитка.

Содержимое ячейки Граде Горену нарочный доставит в ближайшее время.

Града Горен настаивает на продолжении опытов, которые позволили бы ему вспомнить то, что произошло с ним в комнате отца в день его смерти.

Допрос Збраны Горена и его жены о переданной племяннику просьбе явиться в плавильню все еще не имеет смысла: у Збраны Горена нет причин признать свою причастность к смерти брата, а у нас – способов давления на него и доказательств этой причастности.

Йока пришел в себя, проснувшись утром, и с удивлением обнаружил, что лежит в маленькой комнате с серыми бревенчатыми стенами. Окошко над его постелью, тоже сколоченной из бревен, пропускало тусклый, странно серый свет, а за стеной шуршал дождь. На кровати вместо матраса лежали пуховые перины – удивительно мягкие, Йока никогда не спал на таких, – тело тонуло, как в теплой ванне. И льняное белье было тонюсеньким и белым.

В комнате пахло болотом: торфом и сыростью. А еще дымом. Йока огляделся по сторонам, надеясь вспомнить, как здесь оказался. Что было во сне, а что – наяву? На самом ли деле за ним пришел Змай, или это только привиделось? Судя по тому, как больно было шевелиться, били его на самом деле. Или забытье началось еще раньше, за сводом?

Йока попытался встать – как минимум требовалось найти отхожее место. Подъем дался ему нелегко: постель была слишком мягкой, проваливалась в каркас из толстых бревен. На Йоке была надета ночная рубаха длиной ниже колена, которая явно не подходила ему по размеру: плечи свешивались чуть ли не до локтей. На руках обнаружились аккуратные повязки, но не из привычного марлевого бинта, а из тонкой льняной материи. Повязки были и вокруг тела, и на ногах, и на голове – верней, на левом ухе. Йока тронул его рукой – даже от такого прикосновения стало очень больно.

Про ухо Йока забыл, едва сумел опустить ноги на пол. Темно-красные рубцы на ногах заломило от прилива крови, и он плюхнулся обратно в мягкие перины, едва не расшибив голову о бревно с противоположной стороны постели. Надо привыкнуть, расходиться… Выбравшись из кровати с третьей попытки, он смог сделать два шага до табуретки и уселся на нее, кусая губы и со свистом втягивая в себя воздух. Болело все. Потребовалось несколько минут, чтобы он снова осмелился встать.

Дверь из комнаты вела в маленькую кухню с огромной печью, но Йока был слишком сосредоточен на том, чтобы не упасть, поэтому не очень-то оглядывался по сторонам. Из кухни он попал в помещение, которое про себя назвал прихожей, смутно припоминая, что в деревенских домах это называется сенями.

Сколько хватало глаз, с высокого крыльца было видно только сырое болото, поросшее редкими сосенками – иногда зелеными, а чаще гнилыми, почерневшими, завалившимися набок. Шел мелкий дождь, но воздух оставался неподвижным. Было и холодно, и душно: Йока даже потянулся к шее – ему показалось, что ворот рубахи мешает дышать. Или повязки, обхватившие ребра? Безветрие нисколько не было похоже на затишье перед бурей, как за сводом, или на духоту перед грозой в Буйном поле. В неподвижности воздуха Йоке виделось что-то зловещее, ядовитое – мертвое. Пахло гнилью.

Он надеялся увидеть солнце, но небо от края до края оставалось равномерно серым, и было не понять, утро сейчас, день или вечер.

Домик стоял на островке, чуть возвышавшемся над болотом, и Йока без труда нашел нужное ему место – между банькой и колодцем. Дождь оказался промозглым, ледяным: босые ступни заломило от холода, стоило пройти по мокрой траве несколько шагов. Йока все еще не верил, что это и есть Исподний мир. Слишком это казалось… сказочным…

Он возвращался на крыльцо, ежась и обхватив руками плечи; его покачивало от усталости, как после дальнего перехода, когда он услышал:

– Йока Йелен! Ранней пташке первый червячок! – Змай стоял на крыльце в такой же рубахе, как у него, только подпоясанной и больше подходящей по размеру.

Значит, Змай ему не привиделся. Тогда и переход границы миров – тоже? Такого просто не может быть. Взгляд Йоки неожиданно упал на высокий прямоугольный камень, вросший в землю, – замшелый, покрытый скользкими черными пятнами, он стоял неподалеку от баньки. И как бы Йоке ни хотелось поскорей вернуться в теплый дом, он не удержался и подошел поближе.

На камне красивыми ровными буквами (какими писали лет пятьсот назад) были выбиты малопонятные слова, из которых он разобрал только четыре: «мистицизм» и «Айда Очен Северский». А ниже небрежно нацарапано (Йока толком прочитать этого не смог и скорей догадался, что это должно означать): «чудотвор-спаситель». Ничего себе! Тот самый Айда Очен, в честь которого названа площадь в Славлене? Но… почему он похоронен здесь? Может быть, это вовсе не Исподний мир, а какое-то место неподалеку от свода?

Впрочем, Йока тут же забыл об этом, взглянув в лицо Змая, и, спотыкаясь, поднялся на крыльцо.

– Почему ты не освободил всех? – спросил он угрюмо: получился жалкий сип.

– Мне и одного тебя хватило за глаза.

– Я ведь… я ведь поклялся Малену… Я не должен был уходить один!

– Ну, мало ли в чем ты поклялся Малену. Не мог же я нести через болота еще и Малена. Я и тебя-то еле-еле дотащил.

– Тебе смешно?

– Да, Йока Йелен. Мне смешно. Можешь обижаться. – Змай посторонился, пропуская его к двери. – Отправляйся лучше в постель. А я заварю травяного чаю с медом.

– Я не хочу лежать… – просипел Йока. – Мне надо расходиться.

– Чего? Расходился один такой… Посмотри. – Змай кивнул Йоке на ноги: на одной из повязок расплывалось ярко-алое пятно.

Вокруг стола в кухне стояли грубо сколоченные деревянные стулья с высокими спинками. Йока уселся у окна – если снова лечь, встать потом будет так же трудно. Змай покачал головой, принес из комнаты одеяло и накинул ему на плечи.

– Я поклялся Малену, что его больше никто не ударит.

– Ну, я думаю, Мален с легкостью тебя от этой клятвы освободит. А на будущее: не давай пустых обещаний. – Змай присел на корточки перед печкой, закидывая в топку кривые торфяные кирпичи. И от запаха торфа, и от его вида Йоку снова затошнило.