Тебе даны мгновенья взлетаВвысь, в тот разреженный эфир,Где прах и дольняя заботаПокинут твой волшебный мир.Зачем же ты стремишься вышеИ хочешь миг продлить, разлить?Высь могут на земле любитьСмиренно люди, травы, крыши.Торжествен лёт железных крыл,Сооруженных дерзновеньем,Но вечности не покорил:Ее он только ощутилВысоким, как твое, мгновеньем.И ты ведь любишь легкий трудЗемного радостного ига,И вместе с ним к тебе идутДаянья творческого мига.
«Не позвякивает колоколец…»
Одинокое сердце оглянется
И забьется знакомой тоской.
Полонский
Не позвякивает колоколецБорзой тройки у крыльца;Не бредет в скуфейке богомолец –Божий странник – степью без конца.Хорошо с любимого порога,Покидая мирный дом,Уходить в далекую дорогуНепоспешно, чинно, чередом;Хорошо, когда открыты дали,Хоть неведома земля;И без радости, и без печалиГорода, моря, поля –И людей – в раскрывшуюся душу,Словно в чашу — до краевПринимать. – Нет, я покой нарушу,Оглянись, – а он и был таков.Отчего? Дорожный колоколецИ не звякнул у крыльца.Не видать – бредет ли богомолецПо степи без края и конца.
«И тракторы гудят, рычат, поют и стрекочут…»
И.А. Новикову
И тракторы гудят, рычат, поют и стрекочут,И ходит ходуном изумленная земля,На сотни сотен верст огнедышащие клокочутИ разверзаются первородные поля.Так новью новою целина души взрезается,Вот глыбы глянули на простор из глубины,А дали до краев неземной земли расстилаются,Вот тут, в твоей груди, не впервые ли рождены?Как люди потные и дочерна закопченные,Рабочий кончив день, уж полн ыживых речей!А там, куда ни глянь – молодые, неугомонные,Другие при огнях снова пашут горячей!Так тракторы рычат, гудят, поют и стрекочутВ ночи души твоей – и, за сменой смена, вслухКорявых темных дум сырая сила пророчит:И в мире, и в тебе воспарит бессмертный дух.27.V.-9.VI.1931. Москва
САМОПОЗНАНИЕ
Искусством познается мир. И в миреВо-первых человек. Самопознанье —Наука всех наук. Его даетСреди искусств и ближе, и теснейИскусство живописи: за вещамиТут видишь суть вещей; за человекомТо вечно-человеческое, чемИ жив-то человек.Пусть на портретеОтпечатлелось доброе и злое,Больное и здоровое, от прахаИли от духа жизненное в нас, –Художнику всё дастся в идеальнойПрозрачности. И мастеру портретаОтведено не первое ли местоСредь живописцев?Дай себе отчет:Когда следишь ты взгляд его пытливый,Что на тебя и быстро устремлен,И длительно, – тебя ли просто видит,Тебя ли ищет он? Нет. Он глядитТуда, куда-то, словно бы не видяТого, что здесь. И словно бы оттуда,Откуда-то – и линии, и краски,И свет, и тени. Ты заговоришь –Ответ услышишь, и вопрос, и речиЖивые, но за ними – не о нихПоймешь сосредоточенную думу,Иль не поймешь – почуешь мимовольно.И оттого над лепкой внешних форм,Как над гармониею стройных звуков,Или над хоровым многоголосьем,Иль над единым песенным напевом, –Парит иной, эфирный строй надзвучий,Неслышных или еле слышных слухуОбычному. И этот тайный стройСоединяет малый мир с великим.Вот отчего и этот чуждый взгляд,Зараз и пристальный, и как незрячийНа то, что только ты.Вот отчего,В глаза взглянув готовому портрету,Ты, может быть, себя и не узнаешьНа первый взгляд – таким, каким и знать-тоНе хочешь вовсе, изредка встречаяЧужим в случайном зеркале. Но миг –Себя ты начинаешь узнавать,А дальше, всматриваясь понемногу,И познавать в себе – себя иного.Познание – не правда ль? – опознанье,Обретенье утраченного. Ты –Искусством возвращаешься себеИ творчеством его воссоздаешься,Себя опознавая в мире малом,А малый мир – большом. Самопознанье –Наук наука. Меж других именИскусство имя ей, многоименнойВ единой цельности. Знаток ее –Художник. Из художников же – мастерПортрета, вещий. Гv uтv8-21.V.1932
ПЕПЕЛ
Не золотой песок, но светлый пепелИз горстки в горстку мы пересыпаем,Художники. То детская ль игра,Или обряд таинственный и важный,Свершаемый в ночном уединенье,В сосредоточенности тишины,В нерасторжимой цельности мгновенья,Приостановленного волшебством?Не Фениксом ли восстают из пеплаПерегоревшие деянья дней,И не из пепла ли мы воздвигаемСвои надгробья – книги?Мне отрадаЛистать свои, чужие ли страницы —И чудится: вот проблеск в темноте —Вот черный свертывающийся легкийЛисточек – вот на миг белеют знаки –Чуть полувысказавшихся признаний –Вот шепот еле внятный, или шелест,Едва тончайшим слухом уловимый,Рассыпавшегося в легчайший пепелЛистка сгоревшей жизни: «Пепел милый!»И в этих-то уловленных мгновеньяхМгновенья вечности своей вскрывая,Ты цельное незыблемое знаньеВдруг обретаешь.Да, пересыпайВ божественной игре – в ночном обряде –Свой пепел светлый – золотой песок.17.VI.1932
ВАЯТЕЛЬ
Видел ли Ты, как ваятель работает? Образ разящий:Труд и искусство – одно. Что без искусства за труд?Что без труда за искусство? Великие это познали.Помнишь Голубкину? В ней было дано мне понятьМногое. Мощью суровой, и мудрой, и доброй дышалоЭто лицо, этот взор, хмурый и светлый равно.Облик весь жестковатый, движенья, рабочие руки,Низкий голос и речь, сильная в краткости слов.Сдержанной силы сокрытый огонь привлекал, чуть пугая.Как прорывался он вдруг в тихой ее мастерской.Грубые руки, что глыбы зеленые глины швыряли,Нежным касаньем перстов словно ласкали ее;Ткань тончайших усилий ударом одним сокрушали,Поиск уверенный вновь к жизни перст воздвигал.Помню, странно увидеть себя и узнать, как впервые:Полный законченный сплав мысли и формы живой.Кончено? – «Завтра готово», – промолвила просто.А завтра – Огненный гневный порыв. Всё крушилось – на взгляд:Вместо житейского сходства – созданье искусства вставало:Вот оно – вот торжество духа над бренным в тебе.Так, совершилось. Но что же сказала она? – «Вот теперь-тоЯ поняла. Всё не то. Знаю, что нужно. НачнемСызнова – вот как приеду назад из деревни. И будетВправду тогда хорошо. Это – не жалко разбить».Месяц прошел в ожиданьи, назначенный. Весть из деревни:Анны Степановны нет. В несколько дней умерла.Мастер-художник почил от трудов. И живые твореньяЛюдям остались. И в них – память о вещем труде.4.XII.1932
ВОЗЛЕ СТАНЦИИ
Кажется, если б не станцияБлизкой железной дороги,Не было б тут огорчения,Кроме домашней тягучки.Но, позабыв мизантропию,Можно сказать, что и в этомЕсть утешение славноеЧтителю медленной жизни.То – станционные барышни,Те же точь-в-точь, как когда-тоВ воспоминаниях Чехова,В воспоминаниях Блока.Кончить не может любезничатьИстинный рыцарь платформы –Юный толстяк бело-розовыйС сухенькой бледной кассиршей.Грузный уж стал погромыхивать,Грозно посвистывать поезд. –Нет, не стереть очарованнойСкучно-бессмертной картины.26.VII.1932
РУССКИЙ АБСОЛЮТ
Я молчал не от лени, болезни, дум, недосуга, –Нет, я молчал просто так. Так– это наш абсолютРусский. Его толковать невозможно, но должно всецелоПросто принять – и во всем. Как же иначе? Да, так.30.VII.1932
ГОЛУБИКА
Ягода пьяная – голубика.Собирала ее баба полоумная,Спины день-деньской не распрямливала,Вдоль и поперек лес обшаривала,Набрала лукошко полным-полно.Принесла под крыльцо к вечеру,Худыми руками костлявымиЛукошко на ступеньку поставила,Руки сложила, выпрямилась,Ясными тазами глядит – улыбается,Говорит тихим голосом,Странною речью – дурочка.Вышла к ней на крыльцо старуха старая,Не стала ворчать-брюзжать,Стала свое рассказывать:«Ой, пьяная голубица-ягода!Пошла это я по голубику в лесДа ягоды голубики накушалася —И закружилась у меня голова,Насилу-то дорогу нашла,Повалилась что мертвая.Люди добрые домой принесли».Послушал я старуху старую,Посмотрел я на дурочку,Полное у нее лукошко взял.Улыбалась она, глазами глядя светлыми,Тихо слова говорила непонятные.Жизнь моя, жизнь моя –Голубика, ягода пьяная.4.VIII.1932
О ВОЛКЕ
Старухе матушка ее рассказывала:«В том году волки голодные разбегались;Прямо на деревню прихаживали,Людям от них, голодных, проходу нет;Мальчонку одного в лес унесли.А было такое дело памятное.Старшенький мой-то на руках еще был;Иду это я под вечер, его на руках несу;Глядь – у самой дороги волк стоит;Зубами пощелкивает – на меня глядит.Я и говорю ему тихим голосом:«Посторонись, волчоночек, дай пройти».Что же ты думаешь? Отошел в сторонку,Мне с ребеночком дорогу дал».Так-то старухина мать ей сказывала.16.VIII.1932
ПРИЗНАК ПОЭТА
«Душенька, дяденька, Фетинька», – Фета Толстой называет,Нежно любуясь, ценит цельность двоякую в нем:Жизненный склад крепыша-земляка и эфирность поэта,Сил природных, прямых сплав первобытно простой.Раз, восхищаясь высоким лиризмом стихов чародея,Присланных другу в письме, тут же приметил ТолстойЯвственный и достоверный поистине признак поэтаВ том, что на том же листке, на обороте стиховСетует впрямь от души деловитый хозяин-лошадникНа вздорожанье овса. Знает поэта – поэт.1932
ПРЕЖДЕ И ТЕПЕРЬ
Ныне порою поэты меня называют – профессор,Кличут с улыбкой меня мужи науки – поэт.Или успел я нежданно настолько состариться, чтобыВремя свое золотым рядом с теперешним чтить?Или и вправду ученей поэты бывали недавно,Как и ученый не в стыд часто поэтом бывал?