Чтение онлайн

Михаил.

– Не плачь, душа моя… – мои слова резали тишину, глухо, но твердо.

Та боль, что я носил внутри, давно уже превратилась в клеймо. Она пылала, сжигая меня, каждая искра воспоминаний будто кричала – хватит, признавайся. Но я держался. Пока мог. Ада… Она была не просто женщиной. Она была той, кто разжег очаг в доме моего сердца, давно разрушенном бурей, оживил в душе то, что мне казалось безвозвратно утерянным. Чистота. Свет. Жизнь. Все, что когда-то беспощадно было вырвано из меня давно, ржавым ножом.

– Скажи… – едва слышный, дрожащий голос Ады вернул меня в реальность.

Она посмотрела на меня, и я увидел ее глаза. Боль. Красные от слез, наполненные тоской, но где-то на самом дне блестел слабый проблеск надежды.

– Скажи еще раз.

– Что сказать? – я сжал челюсть, стараясь удержаться.

Мой палец мягко скользнул по ее щеке, убирая слезы. Бесполезно. Они не останавливались, текли быстрее.

Вдох. Глубокий, до самого сердца. В груди тугой узел, но я выдавил слова.

– Моя душа, Ада… Моя, – голос мой был хриплым, как у человека, который терпел слишком долго.

Больше я не мог молчать.

Я подтянул ее ближе к себе, пока Ада не успела произнести ни слова.

Я прильнул к ее губам, словно утопающий, цепляясь за воздух, и поцеловал с той болью и отчаянием, что разрывали меня на части. Казалось, что стоит мне не успеть, стоит замешкаться… она исчезнет. Растворится.

Это был страх. Огромный, ледяной, пронзающий. Во второй раз в жизни я испытал такое. Первый раз – там, где я лишился того, что, казалось, невозможно потерять. Я помню глаза моей матери. Помню ее крик. Помню, как сломались в тот миг все мои убеждения, и я стал тем, кто стоит перед Адой сейчас. Семь месяцев плена, побои, голод, унижения – все это казалось ерундой по сравнению с тем, что я видел тогда. И то, что я чувствовал сейчас…

Я боялся. Боялся так, будто вновь стал мальчишкой, который увидел, как все, что он любит, сгорает прямо у него на глазах. Но сейчас мой страх был другим. Он был обжигающим. Он выжигал меня изнутри.

Я боялся потерять ее. Ту, что до боли крепко сжимала мои плечи, словно сама до жути боялась отпустить меня.

Единсвенным смыслом для меня сейчас была она… Моя любовь. Моя женщина. Моя душа. Моя Ада… Но я не могу так эгоистично поступить с ней.

Но я знал, что должен отпустить ее. Знал, что обязан это сделать. Ради нее. Ради ее жизни, которая должна быть нормальной, достойной, светлой. Со мной она никогда такой не будет. Я – сломанная тень, надгробие всего, чем когда-то был. Мое сердце охваченное шрамами, а душа давно кем-то украденная и растерзанная. То, что осталось от меня, не способно любить… по-настоящему.

Ради нее я готов был разорвать себя на части. Вырвать из тела это чувство, это безумие, что кричало о любви и правах на нее. Она должна быть свободна… И, черт возьми, она должна быть счастлива.

– Ада, остановись, – прохрипел я, с трудом оторвавшись от ее горячих, отчаянных губ. Холод ее пальцев пробрался под мою толстовку, и этот контраст заставил меня вздрогнуть.

– Не хочу… Я не хочу останавливаться… – шепот ее был надломленным, почти сломленным.

Это не был ее обычный голос. Ада будто потеряла себя. Пропала в гуще своих чувств, заключенная в боль и отчаяние, которые сковали ее.

– Эй, смотри на меня, – моя рука подняла ее за подбородок, заставляя встретиться нашими взглядами.

И то, что я увидел в ее глазах, прокатилось по мне ледяной волной. Боль. Ужасающая, всепоглощающая боль и отчаяние, которые тонули в слезах.

– Он умирает, Михаил… – ее голос задрожал, и я на секунду замер. – Мне больно. Так больно… я ничего не могу сделать. Я не могу помочь ему, не могу облегчить его страдания. А если он выживет… – ее слова оборвались, будто стали для нее ножом, который невозможно вытащить. А потом она продолжила, на этот раз срываясь. – Он будет инвалидом. Понимаешь? Он больше никогда не сможет ходить. Нет даже надежды, что он снова заговорит. Я… я не хочу в это верить. Мне страшно. Он не заслужил такого…

Ее лицо упало в мое плечо, и она плотнее прижалась ко мне, дрожащая, измученная собственными мыслями.

Моя рука машинально скользнула по ее спутанным, влажным от слез волосам. Что я могу сказать? Чем могу помочь?.. Слова, как всегда, застыли в тупой тишине.

Мне хотелось поддержать ее, но я не умел этого делать. Не знал что сказать и как будет правильно.– Твой дед прожил хорошую жизнь, Ада. У него были прекрасные дети и ты…

– Его единственный ребенок… моя мать… погибла. Она попала в аварию. Эрни нашел ее за девять месяцев до того, как она… как она умерла. Он потерял ее еще до того, как успел по-настоящему обрести, – Ада сглотнула, но опять продолжила. – Алекс не его родной сын, как и Изабелла. Он взял их под опеку. Алекс брат моей матери, их мать, моя бабушка умерла от передозировки алкоголем. А отец Изы… он был водителем моей мамы. Он умер там же, на месте аварии… До приезда скорой. У Эрни не было любимой женщины. Никогда…

Какое-то время я молчал. В попытках найти те самые слова. Но мне никогда не приходилось ранее утешать человека. Тем более девушку.

– Я не хочу отпускать его. Я… я не представляю, как я буду жить без него, Михаил. Он всегда был рядом. Всегда. С первой секунды моей жизни.– У него была ты, Ада, – я коснулся холодной гладкой щеки, вытирая слезу с ее лица. – Ты была для него его миром. Ты и те дети, которых он назвал своими. Пускай не по крови, но по душе, вы были его семьей. Я уверен, твой дед любил вас.

Ее голос дрожал, словно хрупкое стекло, готовое разбиться на мелкие куски.

А я стоял перед ней, чувствуя чудовищное бессилие. Если бы была возможность, я бы забрал весь этот ад, всю эту тяжесть ее страданий, вырвав их из ее души и взвалив на свои плечи. Пусть уничтожат меня, сломают, но моя хрупкая девочка останется целой.

Но ведь я знал, что словами этого не исправить. Даже если сказать ей, что я понимаю… Это были бы просто звуки, пустые отголоски, ничего больше. Она бы услышала это, но не поверила. И, боже мой, как я ее понимал… по-настоящему. Но правду, свою правду, я никогда никому не открывал. Никому. Только Мэйсону в те дни плена. Даже Роману… я не смог сказать правды.

– Мою мать убили у меня на глазах, – неожиданно для самого себя сказал вслух я.

Мир будто остановился. Слова срывались с языка, как лезвия. Ада застыла, как окаменевшая, обнимая меня, хрупкая, но сильная, как будто эти слова не просто ранили ее своей жуткой откровенностью, а разорвали воздух вокруг нас. Ее глаза расширились от шока, но она даже не пыталась говорить.

Я видел ее немую реакцию, и внутри меня все разрывалось. Стоя здесь, я позволял себе открыть рану, которая долгое время была скрыта даже от самого себя.

– Ты когда-то просила рассказать тебе о моем детстве. Оно было не таким, как у всех. Так же, как и твоё, Ада. Ты выросла без матери, без отца. Ты никогда не видела их.Хотел ли я, чтобы она знала? Нет, но сейчас… сейчас я нуждался в том, чтобы она увидела, чтобы поняла, что я здесь. Для нее. И что боль, как бы она ни была разрушительна, не делает нас слабыми. Она делает нас живыми.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как слова рвут изнутри.

– Я могу сказать, что понимаю тебя… Но это было бы нелепо. У каждого своя боль. Свой крест. Её нельзя сравнивать или обесценивать, – я стиснул зубы, чувствуя, как горечь возвращает меня туда, куда я так старался больше не ступать ногой. – Но лучше бы я никогда вовсе не видел свою мать, чем помнить то как на моих глазах ее насиловало трое, а потом передо мной ей перерезали горло ножом. Я бы всё отдал, чтобы стереть свою память… Чтобы не видеть её перед собой каждый раз, когда закрываю глаза.