Чтение онлайн

— Лераш, — хрипло вырвалось из самого нутра, пока я содрогалась от беззвучных рыданий. Он замер в проеме, не оборачиваясь. — Передайте ему… передайте Инквизитору… спасибо.

Он не ответил. Просто вышел. Задвижка заскрежетала, ключ повернулся в замке с финальным, зловещим щелчком.

Я осталась одна. В тишине, которую теперь разрывало эхо ее дыхания, память о ее тепле и запах ее кожи на моих руках. И кувшин с водой, стоявшая на полу, как насмешка или как знак.

Я опустила голову на колени. Тело снова била дрожь, но теперь не только от горя. Внутри, сквозь ледяную пустыню отчаяния, пробивался крошечный, хрупкий росток чего-то другого. Что-то сломалось в железной логике Инквизитора. В его бездушной машине пыток дала сбой какая-то шестеренка.

Чудовище не стало бы приносить ребенка матери. Оно бы изводило ее до последнего, пока та не сломалась бы. Что-то пошло не так, и эта поломка… Она была опаснее любой надежды. Потому что теперь мой план самопожертвованием не казался мне единственным выходом.

И это… Это было страшнее всего.

***

Роан Альвьер

Этельфледа спала на его огромной кровати, свернувшись в клубок, как котенок, и не выпуская его пальца.

Она спала. После целого дня тихого, почти инстинктивного ужаса, после рыданий, которые, казалось, выворачивали наизнанку ее маленькую душу, она наконец уснула. Не на холодном каменном полу каземата, не в запыленной корзине служанки, а здесь, на его кровати, под тяжелым бархатным покрывалом, которое тонуло в ее крошечном теле.

И она не выпускала его палец.

Ее пальцы, маленькие, горячие, с ноготками-крошками, сжимали его указательный палец с силой, которой у нее не должно было быть. Каждую попытку осторожно высвободиться она встречала сдавленным всхлипом во сне, и ее бровки болезненно сдвигались. И он замирал, побежденный.

Роан сидел на краю кровати, скованный, неловкий, как будто его заковали в кандалы. Его спина, привыкшая к прямой и жесткой спинке инквизиторского кресла, ныла от непривычной позы. Он смотрел на спящую девочку и чувствовал себя абсолютно беспомощным.

Мысли, которые он пытался задавить в своем кабинете, теперь возвращались с утроенной силой, и уже не находили отпора. Он думал о женщине в подвале. О ее глазах, полных не животного страха, а яростного, горького вызова. Он думал о том, что она чувствовала, не зная, где ее ребенок. И теперь он знал.

«Когда я вошел, она была сломлена, — звучали в его голове слова Лераша. — И когда я забирал у нее дочь она тряслась в беззвучных рыданиях».

Роан зажмурился.

Почему ему было до этого дело?! Какая разница сломалась она или нет? Рыдала или билась в отчаянии? Сколько таких женщины встретил он за последний год? Но почему именно на этой его выдержка дала сбой?

«Ваше святейшество, если сейчас на нее надавить…»

«Нет», — ответ вырвался из него прежде, чем он успел о нем даже подумать.

Нет.

Это была его гребаная работа. Вести допросы. Доводить людей до отчаяния, ожидая, когда они будут готовы рассказать все что угодно.

Так что же было не так здесь?

Роану казалось, что он сходил с ума.

Лераш принес ему еще доклад. Они допросили владелицу дома, в котором жила ведьма - Фриду Гейси.

Роан помнил ее. Фроб пытался отравить ее, но она выжила благодаря Марисель. А теперь она была соучастницей в деле об укрытии ведьмы. Но…

«Госпожа Гейси сказала, что барон давно уже положил глаз на госпожу Энолу Гейси. И что он шантажировал госпожу Энолу и требовал выйти за него замуж, иначе он отправит вам донос на нее».

Роан точно сошел с ума, ведь первой его мыслью было уничтожить Фроба за ложный донос. Тогда все бы решилось. Тогда эта головная боль исчезла бы из жизни Роана. И плевать, что они нашли связь между госпожой Гейси и магией, лети оно все в бездну.

Роану хотелось отпустить госпожу и ее дочь и убраться отсюда прочь как можно скорее.

И это желание… Это желание было предательством всего, во что он верил.

Почему этот единственный случай с ведьмой должен стать исключением? Чем она лучше этих отребий?

Отребий, виновных в смерти его дочери, и его суженой.

Их лица всплыли в памяти, застывшие маски страха, ненависти и лжи. Он помнил запах страха каждого. Помнил, как они валили вину друг на друга, как пытались купить жизнь, торгуясь и предавая ближних. Помнил пустоту в их глазах, когда они понимали, что пощады не будет. Они были грязью, отбросами, недостойными даже имени. И он очищал от них этот мир, выжигая каленым железом.

Так почему сейчас, глядя на эту спящую девочку, он не чувствовал того же праведного гнева? Почему вместо удовлетворения его терзала сосущая тоска?

Ее пальчик дрогнул во сне, и он инстинктивно замер, боясь ее разбудить. Эта осторожность, это… попечение были ему так чужды, что вызывали внутреннюю дрожь.

Энола Гейси не была отребьем. В докладах не было ни слова о вреде, причиненном ею соседям. Напротив, все пели ей дифирамбы. Даже Лераш, беспристрастный и холодный Лераш, докладывая, избегал взгляда и сжимал кулаки.

А Фроб. Вот он, классический пример человеческой гнили. Лжец, прелюбодей, отравитель, шантажист. Тот, кто использовал Инквизицию как личный инструмент для сведения счетов. Таких Роан презирал больше, чем прямолинейных злодеев. Они порочили его дело. Они превращали священную войну с пороком в грязные разборки алчных свиней.

И он, Роан, чуть не стал их рукой.

Мысль ударила с силой физического недуга. Его тошнило.

Он не видел Энолу Гейси, но попытался представить ее среди тех, кого он отправил на костер. Среди воров, насильников, душегубок. Ее прямую спину, ее взгляд, полный не страха, а вызова. Она не вписывалась. Она была… другой.

А ее дочь… Ее дочь спала рядом с ним и сжимала его палец, не видя в нем монстра.

Глубокая трещина прошла по фундаменту его убеждений. Он всегда видел мир в черном и белом: праведники и грешники, верные и еретики, люди и ведьмы. Это была простая, четкая система координат, в которой он был безусловным судьей.

Но сейчас в его черно-белый мир ворвалось что-то иное. Оттенок. Нюанс. И этот нюанс спал на его кровати, беззащитный и абсолютно ему доверяющий.

Что, если он ошибался? Не в частностях, а в самом основании? Что, если не все, кого клеймили ведьмами, были чудовищами? Что, если некоторые были просто… людьми? Попавшими в жернова системы, которую он выстроил и которой служил с таким фанатичным рвением?

Голова раскалывалась от этой мысли. Это было хуже, чем самое изощренное колдовство. Колдовство можно было выжечь. А как бороться с сомнением? С состраданием?

Он медленно, словно боясь спугнуть сам себя, поднял свободную руку и провел тыльной стороной ладони по щеке спящей Этельфледы. Кожа была невероятно мягкой и теплой.

И в этот миг он понял. Понял, что уже не может поступить с ней и ее матерью, как со всеми. Правила игры изменились. Не для них. Для него.

Он больше не мог быть просто Инквизитором.