Чтение онлайн

Теперь Тодзио обладал страшной властью, не в последнюю очередь благодаря особой роли японских военных в схеме японского гражданского правительства. По политической конвенции, а после 1936 года и по закону, министры армии и флота выбирались не из числа гражданских лиц, а из старшего офицерского состава соответствующих служб. Таким образом, отказавшись выдвинуть кандидата или выведя своего офицера из состава кабинета, любая из вооруженных сил могла свергнуть правительство. Более того, военные оставляли за собой «право верховного командования», с помощью которого они могли иметь дело непосредственно с императором, минуя гражданское правительство. Таким образом, Коное стал заложником Тодзио, и Бритва быстро подчинил податливого, меланхоличного премьер-министра своей воле.

До 1940 года японское вторжение в Китай было региональным событием. Конечно, оно всколыхнуло Азию и шло в тревожной параллели с нарастающей агрессией в Европе, но оставалось, по сути, изолированным делом, не связанным с другими судьбоносными ходами, разыгрывавшимися на большой игровой доске глобальной стратегии. Но блицкриг Гитлера, завоевавший Францию и Нидерланды, и начало битвы за Британию летом 1940 года перевернули эту игровую доску и переписали геополитические правила. Перед Тодзио и другими японскими империалистами теперь открывались перспективы, о которых они раньше не смели и мечтать. Успехи Гитлера, как заметил американский посол в Токио Джозеф Грю, «подействовали на них, как крепкое вино». [851]

В то время как колониальные державы в Европе находились под прицелом Гитлера, Япония оказывала давление на Французский Индокитай и Голландскую Ост-Индию, заставляя их поставлять Японии рис, каучук, нефть и предоставлять права на базирование, а также на Британскую Бирму, чтобы закрыть Бирманскую дорогу, отрезав основной маршрут снабжения Чана. В одном из своих редких выступлений с критикой политики милитаристов император Хирохито сравнил эти инициативы с действиями «вора на пожаре». [852] Тодзио это не тронуло. Опираясь на широкую поддержку военных и гражданских лидеров, Тодзио бросил вызов отвлекшимся англичанам и вмешавшимся, но слабым и безоружным американцам и начал переговоры о заключении официального союза с нацистской Германией и фашистской Италией. Эти шаги в середине 1940 года поставили события на путь к мировой войне.

У Вашингтона было два способа сдержать Японию: либо поддержать Китай, как он поддерживал Британию, либо наложить на Японию экономические санкции — инструмент, практически бесполезный против практически самодостаточной Германии, но потенциально очень эффективный против зависящей от импорта Японии. Что касается прямой помощи Китаю, то простые факты заключались в том, что Китай — это не Британия, а Чан Кайши — не Черчилль. Военные показатели Китая были жалкими и ухудшались, а неспособность Чана сформировать эффективное правительство не внушала доверия. Рузвельт все же предоставил Китаю скромные кредиты. Он также разрешил американским военным летчикам сложить свои полномочия и присоединиться к «Летающим тиграм» полковника Клэра Шено, добровольческой боевой авиаэскадрилье, которая летала на стороне китайцев. В конце концов помощь по ленд-лизу дошла до Чана. Но главным инструментом Вашингтона для сдерживания Токио были экономические санкции против Японии.

К 1940 году Япония зависела от Соединенных Штатов по длинному списку незаменимых стратегических материалов, включая нефть; 80 процентов поставок топлива в Японию осуществлялись из Америки. Рузвельт знал, что зависимость Японии от американских источников снабжения дает ему мощную дубину. Он также знал, что это опасное оружие, которое можно использовать. «Если мы начнём вводить санкции против Японии, мы должны довести их до конца, — предупреждал Рузвельта осенью 1939 года посол Грю, — а концом может стать война… Если мы перекроем японские поставки нефти… [Япония], по всей вероятности, направит свои флоты, чтобы захватить Голландскую Ост-Индию». [853] 26 июля 1940 года Рузвельт создал важное звено в цепи событий, которые приведут к войне. Стремясь сдержать давление Японии на европейские колониальные владения в Юго-Восточной Азии, он объявил эмбарго на поставку в Японию высококачественного лома железа и стали, а также высокооктанового авиационного бензина. Этот шаг огорчил японцев, но не остановил их. Токио высадил войска в северной части Французского Индокитая с согласия правительства Виши и официально присоединился к Оси, подписав в сентябре Тройственный пакт с Германией и Италией. По условиям соглашения, подписавшие его стороны обязались «оказывать друг другу помощь всеми политическими, экономическими и военными средствами, когда одна из трех договаривающихся сторон подвергнется нападению со стороны державы, которая в настоящее время не участвует в европейской войне или в китайско-японском конфликте». [854] Дополнительный пункт специально исключал Советский Союз из этого последнего описания, что безошибочно указывало на то, что пакт был предназначен прежде всего для того, чтобы заставить Соединенные Штаты сохранять нейтралитет, угрожая американцам перспективой войны за два океана. Вашингтон ответил на Трехсторонний пакт дальнейшим поворотом экономического винта, расширив список товаров, на которые было наложено эмбарго, включив в него все поставки железа и стали.

К этому моменту и Япония, и Соединенные Штаты вошли в ритм, который будет характеризовать их отношения в течение следующего года. Каждый из них предпринимал серию эскалационных шагов, которые провоцировали, но не могли сдержать другого, при этом поднимая уровень конфронтации на все более рискованную высоту. Токио просчитывал, какую агрессию он может предпринять, не спровоцировав открытого конфликта с Вашингтоном. Американцы рассчитывали, что смогут оказать на Японию экономическое давление, не доводя её до войны. Однако для каждой стороны отношение другой оставалось второстепенным. Главным приоритетом Японии по-прежнему оставался Китай. Для Америки — Европа.

В расширенном американском списке эмбарго в сентябре 1940 года отсутствовала самая насущная потребность Японии — нефть. За исключением авиационного бензина, нефтепродукты оставались вне эмбарго во многом благодаря влиянию государственного секретаря Халла. Внутри американского правительства с лета 1940 года практически до начала открытых военных действий в декабре 1941 года велась большая дискуссия о политике в отношении Японии. Эти дебаты были гораздо менее публичными, чем обсуждение помощи Британии, но не менее предвещающими. Не случайно эти две борьбы за определение американской политики, в Европе и в Азии, также были практически синхронны. Многие из тех, кто выступал за тотальную помощь Британии, также выступали за решительные меры против Японии. Среди них были спокойный агрессивный Моргентау, Икес, который коварно клеймил любую менее активную политику «умиротворением», и, конечно, жесткий принципиальный Стимсон. С другой стороны, Халл, опираясь на мощную поддержку военно-морского флота США, а также на последовательную поддержку посла Грю в Токио, утверждал, что более широкие санкции просто вынудят японцев искать альтернативные источники поставок, при необходимости используя военную силу, во французском Индокитае, британской Бирме и Малайе, голландской Ост-Индии и даже на Филиппинах. Эти шаги Соединенные Штаты были бы бессильны предотвратить, особенно учитывая американское обязательство, заложенное в «Плане Дог», ратифицированное на АВС–1, подтвержденное в Аргентине и в «Программе победы», отдавать приоритет борьбе с Гитлером. Вооруженная конфронтация с Японией, по мнению Халла и высших военных руководителей, была бы неправильной войной, с неправильным врагом, в неправильном месте и в неправильное время. В течение долгого времени взгляды Халла преобладали, хотя бы частично.

К этому времени Халл уже привык к частичным победам. Он родился в в бревенчатой хижине в 1871 году, но в родном штате Теннесси прошел путь в политике. Сначала он работал в законодательном собрании штата, а затем более двух десятилетий был конгрессменом. В 1930 году сограждане отправили его в Сенат США, но в 1933 году он прервал свои полномочия, чтобы принять назначение на пост государственного секретаря. Рузвельт всегда доминировал над ним и часто подводил его, что наиболее печально на Лондонской экономической конференции в 1933 году. Другой человек мог бы уйти в отставку после такого унижения, но Халл продолжал работать, продвигая свои особые интересы в политике добрых соседей и свободной торговле и терпя дальнейшее унижение от того, что его заместитель, Самнер Уэллс, имел лучший доступ к президенту, чем он сам. Рузвельт не посоветовался с Халлом по поводу миссии Уэллса в Европу в 1940 году и исключил Халла из участия в Аргентинской конференции, переговорах АВС–1 и переговорах по ленд-лизу. Упорный, добросовестный и скучный, Халл был неповоротливым бюрократом, предсказуемым мыслителем и скучным оратором. Он работал шесть полных дней в неделю плюс утро воскресенья, каждый вечер брал домой портфель с бумагами и сторонился столичной светской жизни. Единственным развлечением для него было время от времени играть в крокет на лужайке поместья Генри Стимсона. Вашингтонские инсайдеры называли его «Парсон Халл». То, что Халл пользовался таким влиянием при формировании политики в отношении Японии, говорит о том, что Рузвельт считал весь Тихоокеанский регион относительно неважным. Когда речь шла о Европе, Рузвельт решал вопросы самостоятельно. Переговоры с японцами он оставил на усмотрение Халла. На какое-то время Халлу удалось снизить темп экономической войны против Японии, но, тем не менее, катушка санкций затягивалась все туже и туже. В декабре 1940 года Вашингтон добавил в запретный список железную руду и чугун, в следующем месяце — медь и латунь, а затем регулярно добавлял дополнительные материалы, но все ещё не нефть.

Американское эмбарго лишь слегка сдерживало японцев, но сильно их беспокоило, особенно когда они задумывались о постоянной угрозе его распространения на нефть. В начале 1941 года Токио направил в Вашингтон нового посла, Кичисабуро Номуру, честного морского офицера и бывшего министра иностранных дел, который был знаком с Соединенными Штатами и неплохо, но с трудом, владел английским языком. В марте он начал серию из примерно пятидесяти встреч с Халлом, многие из которых проходили в номере секретаря в отеле «Уордман Парк». С самого начала Номура столкнулся с серьёзными трудностями. Не зная его, американские криптоаналитики взломали высшие японские дипломатические коды. Благодаря «Магии» — кодовому названию этого прорыва в разведке — они могли информировать Халла о позициях Номуры ещё до того, как японский посол их излагал, и часто с большей ясностью, чем это мог сделать Номура на своём ломаном английском. (Он настаивал на работе без переводчика, что также часто приводило к непониманию того, что говорил Халл). Кроме того, Номура был скован политикой, которую он был вынужден, несколько вопреки собственному мнению, защищать, и отчаянием по поводу ускорения темпов войны в Токио. Он так выразил свой дискомфорт. «Я глубоко боюсь ошибиться в расчетах в этот момент, и, кроме того, есть предел моим возможностям», — писал он своему начальству в Токио. «Я не в состоянии уловить тонкие оттенки политики правительства и нахожусь в полной растерянности, что делать». [855]

В действительности политика правительства Номуры была не столько деликатной, сколько непримиримой, и Номура изо всех сил старался преуменьшить этот факт, но в конце концов не смог от него уклониться. Со своей стороны Халл также представлял правительство, которое было непреклонно привержено единственному, в чём Номура не мог уступить — выводу японских войск из Китая. В течение 1941 года Номура снова и снова заявлял, что Япония, возможно, согласится отказаться от давления на Юго-Восточную Азию, если американцы прекратят оказывать помощь Китаю и снимут торговые санкции. Халл снова и снова отвечал, что вывод японских войск из Китая является предварительным условием для дальнейших переговоров. На протяжении всех этих утомительных, повторяющихся разговоров каждый из двух участников переговоров только и делал, что подтверждал своё мнение о неуступчивости другого. На протяжении весны и лета их объединяла одна цель — выиграть время, отложить момент конфронтации до тех пор, пока, в случае Номуры, не возобладают более холодные и мудрые головы, или, в случае Халла, пока наращивание американского военноморского флота не изменит баланс сил на Тихом океане.

В июне 1941 года Гитлер выступил в роли вора времени. Операция «Барбаросса», как и многие другие предположения и планы, разрушила временный тупик в гостиничном номере Халла. Бездушно демонстрируя свою оппортунистическую привязанность к соглашению о Тройственном пакте, Гитлер начал операцию «Барбаросса», не предупредив своего японского «союзника». Его нападение на Советский Союз удивило японцев не меньше, чем русских. Оно также вызвало роковой спор в японском правительстве. «Северяне», выступавшие за присоединение к нападению Гитлера на Советский Союз, были противопоставлены «южанам», утверждавшим, что сейчас самое время, пока советско-германская смертельная битва обеспечивает безопасность сибирского фланга Японии, погрузиться на рисовые поля и каучуковые плантации Индокитая и Малайи, а также на вожделенные нефтяные месторождения Голландской Ост-Индии. Южане приводили весомые аргументы. Захват Юго-Восточной Азии опоясал бы большую часть китайской периферии японской властью, отрезал бы Чана от помощи извне и тем самым предопределил бы его судьбу. Кроме того, утверждали южане, Япония располагала запасом нефти всего на два года, а в условиях войны — на восемнадцать месяцев, и американская подводка могла быть отключена в любой день. Настал момент захватить богатые голландские нефтяные месторождения Ост-Индии и положить конец унизительной зависимости Японии от американцев в поставках важнейших видов топлива. Если Япония собиралась положить конец китайскому инциденту, заявить о своей промышленной самодостаточности и выполнить своё обещание создать «Азию для азиатов», очищенную от западных колониальных держав, то время для этого пришло.