Чтение онлайн

Эта задержка связи была не единственной упущенной возможностью испортить японский сюрприз. Когда атакующие корабли Фучиды формировались над своими носителями, незадолго до 7:00 утра, американский эсминец, патрулировавший у устья Перл-Харбора, заметил и подверг глубинной бомбардировке японскую карликовую подводную лодку, пытавшуюся проскользнуть на якорную стоянку. Но сообщение эсминца об этом контакте было отклонено как ещё одно из серии разочаровывающих неподтвержденных наблюдений подводных лодок и отложено для дальнейшей проверки.

Через несколько минут после контакта с подводной лодкой оператор армейского радара на севере Оаху сообщил о необычно большом количестве прибывающих самолетов. На самом деле это была первая волна Фучиды, до которой оставался ещё почти час, но старший офицер оператора безответственно предположил, что эти вспышки на экране представляют собой полет В–17 «Летающие крепости», перегоняемых из Калифорнии в Хикам-Филд для последующего отправления на Филиппины. К этому трагическому просчету офицера привело хотя бы частичное воспоминание о том, что радиостанция KGMB вещала всю ночь — расписание передач почти неизменно означало, что в–17 прибывают с материка, а их штурманы используют луч станции в качестве сигнала самонаведения. По одной из многочисленных ироний этого дня, когда ирония была в изобилии, пилот Фучиды тем временем использовал тот же самый луч, несущий слащавые гавайские мелодии, чтобы направить его к Оаху.

Когда около 7:30 Фучида увидел землю со своего ведущего бомбардировщика, он отдал приказ занять атакующие позиции. Под боевыми самолетами американские корабли и самолеты лежали безмятежно, ничего не подозревая и практически не защищаясь, именно так, как описывалось в шпионских отчетах японского консульства в Гонолулу. Теперь, не сомневаясь в том, что полная неожиданность достигнута, Фучида в 7:53 наконец нарушил радиомолчание и прокричал в рупор: «Тора! Тора! Тора!» (Тигр! Тигр! Тигр!) — закодированное объявление о том, что авантюра Ямамото, поставленная на широкую ногу, вот-вот окупится страшными разрушениями.

Более часа бомбы и пули сыпались на неуправляемые американские линкоры, в основном попарно пришвартованные в «ряду линкоров» у острова Форд, и на нелетающие американские самолеты, припаркованные крыло к крылу на полях Беллоуз, Уилер и Хикам, чтобы их можно было защитить от диверсий с суши. Когда последний японский самолет взмахнул крыльями около 10:00 утра, восемнадцать кораблей ВМС США, включая восемь линкоров, были потоплены или сильно повреждены. Более 180 самолетов были уничтожены, а ещё 120 покалечены. Погибли две тысячи четыреста три человека — 1103 из них были погребены на линкоре «Аризона», который затонул почти мгновенно, когда в его носовом отсеке разорвалась бомба. Ещё 1178 человек были ранены. Столбы дыма заслонили от Фучиды последнюю разведку, когда он отбыл на «Акаги», но он знал, что его летчики с триумфом выполнили свою миссию.

ИЛИ НЕТ? Флаеры Фучиды убедились, что в составе Тихоокеанского флота США не осталось ни одного действующего линкора. Но линкоры были основным оружием прошлой войны. В войне, которая сейчас так кровопролитно началась, козырями будут авианосцы, а 7 декабря в Перл-Харборе не было ни одного авианосца Тихоокеанского флота США. Йорктаун был отведен в апреле для службы в Атлантике. Саратога находилась на ремонте в США. Enterprise и Lexington находились в море у островов Уэйк и Мидуэй соответственно. Рейдеры Фучиды также не смогли повредить ремонтные мастерские Перл-Харбора. Что ещё более важно, они оставили нетронутыми огромные резервуары с топливом и маслом. Потеря этого запаса топлива, каждую каплю которого с таким трудом доставляли с американского материка, вероятно, заставила бы флот США отступить на свои базы на Западном побережье, одним махом очистив западную часть Тихого океана от американских кораблей лучше, чем любое другое мыслимое действие. Но Нагумо отверг предложения нанести второй удар по ремонтным и топливным базам или задержаться в этом районе для поиска пропавших авианосцев. Казалось, его парализовала сама легкость победы. Он потерял всего двадцать девять самолетов, и его флот оставался незамеченным. По меткому выражению Гордона Пранджа, он, должно быть, чувствовал себя так, «словно бросился вперёд, чтобы выломать дверь в тот самый момент, когда кто-то её открыл». [874] Для Нагумо то, чего он добился утром 7 декабря, было достаточной победой. Однако его неспособность вернуться для последнего, окончательного убийства рисковала обернуться поражением.

Политические последствия Перл-Харбора также не были однозначно благоприятными для Японии. Среди хрупких надежд, которые Ямамото питал по мере ухудшения отношений с Соединенными Штатами, была надежда на то, что нокаутирующий удар в самом начале войны создаст основу для урегулирования с американцами путем переговоров. Но он никогда не отвечал в полной мере, возможно, даже в своём собственном сознании, на контраргумент, что такое нападение по своей природе было настолько провокационным, что исключало возможность последующих переговоров. Сила этого аргумента, казалось, подтвердилась, когда 8 декабря Конгресс США объявил войну Японии при единственном несогласии, на фоне яростных и гневных криков о необходимости войны без пощады против вероломных «япошек». Нападение усилило напряжение давнего течения американской расовой ненависти к японцам и грозило превратить войну на Тихом океане в необычайно ожесточенное столкновение культур, а также армий. [875]

Даже стратегическая выгода для Японии от нападения на Перл-Харбор была сомнительной. По сообщениям, сам Ямамото был глубоко подавлен в дни после 7 декабря, столкнувшись, наконец, с реальностью войны, в которой у Японии было так мало шансов победить. В Чанкинге Чан Кайши «был так счастлив, что весь день пел арию из старой оперы и играл „Ave Maria“… Теперь стратегическое значение Китая могло ещё больше возрасти. Американские деньги и оборудование хлынут в страну». [876] Уинстон Черчилль вспоминал: «Значит, мы всё-таки победили… ! Судьба Гитлера была предрешена. Судьба Муссолини была предрешена. Что касается японцев, то они будут стерты в порошок… Больше не было сомнений в том, что все закончится… Насытившись и пресытившись эмоциями и ощущениями, я лег в постель и заснул сном спасенных и благодарных». Возможно, память исказила рассказ Черчилля. На самом деле его первой реакцией на известие о Перл-Харборе было составление планов немедленного отъезда в Вашингтон, чтобы убедиться, что жажда мести Японии не поставит под угрозу американские поставки в Британию. Британия должна быть осторожна, — сказал Черчилль королю Георгу, — «чтобы наша доля боеприпасов и другой помощи, которую мы получаем от Соединенных Штатов, не пострадала больше, чем, я боюсь, неизбежно». [877]

Что касается Адольфа Гитлера, то он, как сообщается, воскликнул своим генералам: «Теперь для нас невозможно проиграть войну: у нас есть союзник, который никогда не был побежден за три тысячи лет». [878] Хотя строгие условия их союза с Японией не требовали этого, поскольку Япония была нападающей стороной, а не атакуемой, Гитлер и Муссолини 11 декабря несколько поспешно объявили войну Соединенным Штатам, которые затем признали состояние войны с Германией и Италией.

Гитлер упустил возможность нанести неисчислимый ущерб американскому стремлению отдать предпочтение европейской войне. Если бы Гитлер не объявил войну Соединенным Штатам, Рузвельту, учитывая очевидную готовность обеих сторон согласиться на затяжную и необъявленную морскую войну в Атлантике, было бы, несомненно, трудно найти политически приемлемый повод для объявления войны Германии. В отсутствие такого юридического заявления Рузвельт вполне мог бы счесть невозможным противостоять требованиям направить максимум американских усилий на Тихий океан, против официально признанного японского врага, а не в Атлантику, в необъявленную войну против немцев. Именно это беспокоило Черчилля, и от этого было нелегко избавиться. После объявления войны Германии на Рузвельта стали оказывать упорное давление, требуя отдать приоритет борьбе с Японией. Давление исходило от военно-морского флота, который всегда считал войну на Тихом океане своей особой прерогативой, и от общественного мнения, зараженного расовой неприязнью к японцам и разгоряченного унижением, вызванным нападением на Перл-Харбор.

Несомненно, именно это чувство унижения и уязвленной расовой гордости послужило толчком к почти бесконечному поиску козлов отпущения для катастрофы в Перл-Харборе. Теории заговора разрастались, как это часто бывает перед лицом невероятного. Многие американцы инстинктивно считали, что такая низшая держава, как Япония, не могла нанести Соединенным Штатам такой ущерб, если только какой-то человек не выполнил свой долг, возможно, даже повел себя предательски. Самые экстремальные обвинения в адрес самого Рузвельта в том, что он намеренно подверг Тихоокеанский флот риску, чтобы склонить Японию к нападению и тем самым втянуть Соединенные Штаты в войну, — тезис, который просто не выдерживает внимательного изучения в свете непоколебимого настаивания президента на приоритете Атлантического и Европейского театров и недвусмысленной убежденности его морских и военных советников, что не Япония, а Германия является действительно опасным противником. Все они понимали, что открытый конфликт с Японией — это отвлекающий маневр, а не чёрный ход к войне. С этой точки зрения вопрос заключается не в том, кто несет ответственность за Перл-Харбор, а в том, кто должен нести ответственность за неспособность добиться дипломатического урегулирования с Японией, которое оставило бы Соединенным Штатам возможность применить свою безраздельную военную мощь против Гитлера. Можно утверждать, что самым большим провалом Рузвельта было его невнимание к азиатским вопросам и нежелание, чтобы его считали «умиротворителем» Японии, в то время как на самом деле небольшое умиротворение — другое название дипломатии — могло принести богатые плоды.

Более правдоподобные, но в итоге не более убедительные обвинения были выдвинуты против различных военных, военно-морских и гражданских разведывательных служб за то, что они не смогли предсказать нападение на Перл-Харбор. В результате тщательных расследований были обнаружены многочисленные «сигналы», которые якобы должны были предупредить власти о приближении ударных сил Нагумо, в том числе, в частности, закодированное сообщение, якобы перехваченное в первых числах декабря и содержащее фразу «восточный ветер дождь», что означало объявление о разрыве американояпонских отношений. Однако на самом деле 27 ноября начальник военно-морских операций уведомил все командования Тихоокеанского театра о том, что «эта депеша должна рассматриваться как военное предупреждение», и приказал «провести соответствующее оборонительное развертывание». Военное министерство направило аналогичное сообщение на следующий день, проинструктировав командующих армиями на Тихом океане, что «враждебные действия [возможны] в любой момент». В нём добавлялось, что «Соединенные Штаты желают, чтобы Япония совершила первый открытый акт», но при этом делалась существенная оговорка: «Эта политика, повторяем, не должна толковаться как ограничивающая вас в выборе курса действий, который может поставить под угрозу вашу оборону». [879]