Чтение онлайн

Самый агрессивный из северян, министр иностранных дел Ёсукэ Мацуока, призвал Японию присоединиться к нападению Гитлера на Советский Союз и тем самым навсегда уничтожить вековую русскую угрозу. «Тот, кто ищет жемчужины, должен нырнуть глубоко», — заявил Мацуока кабинету министров. «Начало войны между Германией и Советским Союзом открывает перед Японией золотую возможность, которая выпадает лишь раз в тысячу лет», — заявил другой северянин, памятуя об историческом соперничестве Японии с Россией за гегемонию в Восточной Азии. [856] Но к этому времени северный вариант выглядел уже совершенно непривлекательным. Квантунская армия все ещё не оправилась от поражения, которое она потерпела от советских войск летом 1939 года под Номонханом, маленьким форпостом на реке Халха, определявшим границу между советской Монголией и контролируемым Японией Маньчжоу-Го. Помня о Номонхане, наказанные генералы японской армии отказывались переходить в наступление против советских войск, если не имели подавляющего численного превосходства. Смелое решение Сталина не перебрасывать свои сибирские гарнизоны на оборону Москвы, а также данные об усилении советского сопротивления немцам лишили северян их «золотой возможности». На совещании в присутствии императора 2 июля южане одержали верх. Решение идти на юг было подтверждено. «Нас не остановит возможность оказаться в состоянии войны с Англией и Америкой», — уверенно заявили участники конференции. Не успел закончиться месяц, как японские войска, уже закрепившиеся в северном Индокитае, перешли в южный Индокитай, что, очевидно, было подготовительным шагом к рывку в британскую Малайю и голландскую Ост-Индию. [857]

Благодаря «Мэджик» официальные лица в Вашингтоне могли внимательно следить за ходом обсуждений в Токио. «Японцы ведут между собой настоящую драку, — сказал Рузвельт Гарольду Икесу, — пытаясь решить, в какую сторону они собираются напасть — на Россию, на Южные моря… или же они будут сидеть на заборе и быть более дружелюбными с нами. Никто не знает, каким будет решение, но, как вы знаете, для контроля над Атлантикой очень важно, чтобы мы помогали поддерживать мир в Тихом океане». Что именно делать перед лицом новой японской угрозы, Рузвельт был не так уверен. Его озабоченность «контролем над Атлантикой» сильно ограничивала любые силовые действия против японцев. «У меня просто не хватает флота, — жаловался Рузвельт, — и каждый маленький эпизод в Тихом океане означает уменьшение количества кораблей в Атлантике». [858]

Пока Рузвельт пытался разработать ответ на продвижение Японии на юг, американские военно-морские начальники советовали проявить благоразумие. Эмбарго на поставки нефти было очевидным шагом, и американские сторонники жесткой линии горячо призывали к такому шагу. Но отдел военных планов ВМС предупредил президента 21 июля 1941 года, что «эмбарго, вероятно, приведет к довольно раннему нападению Японии на Малайю и Голландскую Ост-Индию и, возможно, вовлечет Соединенные Штаты в раннюю [подразумевается „преждевременную“] войну на Тихом океане… Рекомендация: Не вводить эмбарго на торговлю с Японией в данный момент». [859]

26 июля Рузвельт объявил об американских ответных мерах. Он объявил о немедленном замораживании всех японских активов в Соединенных Штатах, требуя, чтобы любые дальнейшие японские закупки проходили через правительственный комитет, который разблокировал бы доллары для оплаты экспорта. Несмотря на многочисленные недоразумения тогда и позже, это не было полным эмбарго на торговлю с Японией. Рузвельт лишь развязывал ножны с этим важнейшим экономическим оружием, ещё не погружая его в жилы своего врага. Он рассматривал замораживание активов как временный и усложняющий механизм, ещё один щелчок трещотки торговых санкций, тщательно взвешенную политику, согласующуюся с медленно нарастающими ограничениями, которые были введены ранее. Американские сторонники жесткой линии были разочарованы. «Несмотря на то, что Япония решилась на этот враждебный шаг, — писал расстроенный Икес в своём дневнике, — президент……все ещё не желал затягивать петлю… [Он] указал, что мы будем продолжать поставлять нефть и бензин». Несмотря на возражения членов кабинета, которые хотели «завершить работу как можно быстрее… [президент] решил, что, возможно, будет лучше накинуть петлю на шею Японии и время от времени подергивать её». [860] Замораживание японских активов, в конечном счете, должно было стать лишь ещё одним случаем в продолжающейся политике «умиротворения» Рузвельта по отношению к Японии, которая так бесила Икеса и других сторонников жесткой линии. Вскоре они нашли способ обратить последнее заявление президента в свою пользу. [861]

Целью этого шага Рузвельта было создание в Японии максимальной неопределенности в отношении будущих американских намерений. Больше неопределенности в Токио означало больше времени для американских верфей и авиационных заводов, а большее опасение относительно будущего торговых отношений с Америкой должно было породить большую готовность японцев уступить что-то за столом переговоров. Безусловно, Рузвельт не рассматривал замораживание как провокацию к войне. Напротив, «главной целью Америки на Тихом океане на данный момент», — сказал Самнер Уэллс своему британскому коллеге на Аргентинской конференции всего несколько дней спустя, — «было избежание войны с Японией». [862] Но в одной из тех поразительных виньеток, которые иллюстрируют изменчивый характер истории, о замораживании было объявлено накануне отъезда Рузвельта в Аргентину, а в его отсутствие плохо проинструктированные и темпераментно агрессивные правительственные чиновники отказались размораживать какие-либо японские активы вообще, для каких бы то ни было покупок. Только в начале сентября, после возвращения с Ньюфаундленда, Рузвельт узнал, что предполагавшееся им временное замораживание превратилось в ледяную твердь полного эмбарго. К тому времени отступать было бы признаком слабости. Вопреки первоначальному намерению президента, вся американская торговля с Японией теперь была прервана. «Порочный круг репрессий и ответных репрессий продолжается», — мрачно записал Грю в своём дневнике в Токио, переходя на латынь, которая была естественной для дипломата, получившего образование в Гротоне и Гарварде: «Facilis descensus averni est» — спуск в ад легок. [863]

Японцы с завистью и злостью наблюдали, как тяжело груженые американские танкеры бороздили пролив Лаперуза между Хоккайдо и Сахалином, направляясь во Владивосток с нефтью для русских, в то время как последние японские танкеры уходили пустыми и высококорпусными с западного побережья Америки. Теперь часы в Токио и Вашингтоне отмеряли время по-разному. Американцы по-прежнему хотели получить больше нефти. Японцы беспокоились, что оно стремительно уходит от них. По словам одного из японских лидеров, они чувствовали себя «как рыба в пруду, из которого постепенно выкачивают воду». [864] Императорский флот рассчитывал, что в случае войны у него будет восемнадцатимесячный запас нефти и что, учитывая темпы военно-морского строительства в Соединенных Штатах, превосходство над американским флотом на Тихом океане продлится не более двух лет. Окно возможностей было узким и быстро закрывалось. Американцы бросили перчатку. Вызов должен был быть принят в ближайшее время.

6 сентября японская императорская конференция постановила, что если к началу октября дипломатическими средствами не будет достигнут разворот американской политики, то Япония должна начать «Южную операцию». Её главной стратегической целью должна была стать нефть Голландской Ост-Индии. Однако, как неоднократно показывали японские военные игры, для успеха «Южной операции» Япония должна была сначала вывести из строя огромный британский военно-морской объект в Сингапуре, лишить американцев возможности использовать Филиппины в качестве района передового базирования и выйти далеко в Тихий океан, чтобы вывести из строя основные элементы американского Тихоокеанского флота в Пёрл-Харборе (Гавайи). План был грандиозно амбициозным, но не безумным. Его стройная логика заключалась главным образом в надежде на то, что американцы будут настолько ошеломлены молниеносными ударами Японии, что потеряют желание вести затяжную войну и согласятся на урегулирование путем переговоров, гарантирующее Японии свободу действий в Азии. Все японские планировщики понимали, что обычная победа, закончившаяся полным поражением Соединенных Штатов, была невозможна. Адмирал Такидзиру Ониси был одним из немногих, кто предупреждал, что нападение на Перл-Харбор может привести американцев в «такое безумное бешенство», что вся надежда на компромисс угаснет. Если американцы решат вести войну до победного конца, все понимали, что Япония почти наверняка обречена. Император, миниатюрная фигура, почитаемая своим народом как сын Божий, молчаливый человек, который обычно бесстрастно сидел во время этих ритуальных конференций, осознавал предстоящие опасности. Он резко напомнил своим военачальникам, что обширные внутренние районы Китая обманули Японию в победе на азиатском материке и что «Тихий океан безграничен». К этому загадочному изречению он больше ничего не добавил, и план был утвержден. [865] Премьер-министр Коное предпринял последнюю попытку предотвратить войну. Вечером после Императорской конференции 6 сентября он пригласил Грю на ужин, приняв тщательно продуманные меры предосторожности, чтобы сохранить это событие в тайне: использовал дом друга, снял номерные знаки с его машины, уволил слуг. За саке и рисом Коное настаивал на личной встрече с Рузвельтом, возможно, в Гонолулу. Грю энергично поддержал эту идею, но когда стало ясно, что американцы по-прежнему настаивают на отказе Японии от Китая в качестве предварительного условия для такой встречи, предложение провалилось. 16 октября Коное был смещен с поста премьер-министра. Его сменил Тодзио.

В обеих столицах размеренный язык дипломатии уже не мог заглушить нарастающий стук военной татуировки. 5 ноября очередная Имперская конференция постановила, что военные планы должны продвигаться вперёд, чтобы быть подтвержденными 25 ноября, если последние дипломатические усилия не дадут результата. По иронии судьбы, в тот же день, 5 ноября, американский Объединенный совет армии и флота подтвердил, что главной целью Соединенных Штатов «является поражение Германии». Поэтому, заключил Объединенный совет, «следует избегать войны между Соединенными Штатами и Японией». Даже дальнейшие наступательные действия Японии в Китае «не оправдают вмешательства Соединенных Штатов против Японии». Короче говоря, американские военные планировщики признавали свою неспособность повлиять на события в Китае и все ещё искали способы избежать отвлекающего маневра в Азии, когда их главной заботой была Германия. [866]

Можно задаться вопросом: Почему американское правительство публично не согласилось с логикой этих рассуждений? Почему бы не согласиться, пусть и с недовольством, с действиями Японии в Китае, возобновить хотя бы ограниченную торговлю с Японией и тем самым отвлечь Токио от агрессивного курса в ЮгоВосточной Азии? По собственному признанию американских военных планировщиков, такая политика не оказала бы непосредственного влияния на ситуацию в Китае, на которую Соединенные Штаты в любом случае были бессильны повлиять. Более важно то, что она отсрочила бы — возможно, на неопределенный срок — столкновение между Америкой и Японией. Задержка дала бы американцам больше времени на вооружение и больше боеприпасов для обмена с британцами и русскими. Вопрос о том, можно ли было при таких обстоятельствах вообще избежать японо-американской войны, относится к числу наиболее весомых «могло бы быть», что повлияло бы на характер и сроки борьбы Америки с Гитлером и на форму послевоенной Европы, а также Азии. Но этому не суждено было случиться.

Всего через несколько дней после Императорской конференции, состоявшейся 5 ноября, Токио направил опытного дипломата Сабуро Курусу, чтобы тот помог незадачливому Номуре представить Вашингтону окончательное предложение. 20 ноября Номура и Курусу изложили Халлу суть японского предложения: они просили предоставить им свободу действий в Китае и прекратить американские торговые ограничения в обмен на вывод японских войск из Индокитая и обещание не предпринимать дальнейших вооруженных действий в Юго-Восточной Азии. Здесь было мало нового. Но, учитывая недавнюю рекомендацию Объединенного совета согласиться с событиями в Китае и избежать войны с Японией, этот японский подход таил в себе определенные перспективы, за которые Рузвельт на мгновение ухватился. Хотя он по-прежнему настороженно относился к японцам, сказав Икесу, что «не уверен, есть ли у Японии пистолет в рукаве» (на что Икес ответил, что уверен, что скоро «Япония окажется у нас в глотке»), он составил заметки для примирительного ответа на это последнее японское предложение. Он предусматривал 6-месячный modus vivendi с Японией и включал значительную уступку: он отказался от американского настояния на выводе войск из Китая. [867] Затем Рузвельт распространил свои черновые записи для комментариев Черчилля, Чана и членов своего кабинета. Моргентау, Икес и Стимсон были возмущены. Так же как и Чан, который предсказывал полную деморализацию и определенную капитуляцию Китая, если американское противодействие роли Японии там будет ослаблено. Черчилль согласился с Чаном и рассказал о стратегических последствиях возможного падения Китая: «Что насчёт Чан Кайши? Не слишком ли худая у него диета? Мы беспокоимся о Китае. Если они рухнут, наши совместные опасности чрезвычайно возрастут». [868] Несмотря на рекомендацию Объединенного совета о том, что Китай должен быть отрезан от мира, Китай, как теперь видел Рузвельт, приобрел не меньшее, а большее значение после вторжения Германии в Россию. Если бы Чан не поддержал войну, Япония могла бы свободно напасть на Советский Союз, возможно, спровоцировать советский коллапс и тем самым свести на нет великий дар, который «Барбаросса» преподнесла американским и британским стратегам. В любом случае, перспективы принятия Японией этого предложения выглядели маловероятными. В Вашингтон уже поступали сообщения о японских военных транспортах, направляющихся на юг, за Формозу, в сторону Юго-Восточной Азии. Рузвельт отказался от modus vivendi. Последняя хрупкая надежда избежать или хотя бы отсрочить войну с Японией испарилась.

На совещании в Белом доме 25 ноября представители администрации пришли к выводу, что возможности для переговоров практически не осталось. Война, в той или иной форме, казалась неизбежной. «Вопрос в том, — размышлял Стимсон, — как нам маневрировать, чтобы заставить их сделать первый выстрел, не подвергая себя слишком большой опасности». [869] Вторая часть наблюдения Стимсона была по меньшей мере столь же важна, как и первая. Несмотря на десятилетия расследований, не было представлено ни одного достоверного доказательства в пользу обвинения в том, что Рузвельт намеренно подверг флот в Перл-Харборе нападению, чтобы ускорить войну. Рисковать всем Тихоокеанским флотом, чтобы создать casus belli, несомненно, представляло собой «слишком большую опасность для нас самих», особенно в свете неоднократных попыток Рузвельта избежать войны на Тихом океане, его непоколебимого акцента на приоритете Атлантики, а также его заученного отказа даже там использовать несколько военно-морских инцидентов 1941 года для запроса об объявлении войны Германии.