Чтение онлайн

Спустя всего тридцать минут после запуска первых торпед Микава завершил свой U-образный вираж вокруг острова Саво, всадил полдюжины снарядов в стоящий в стороне американский эсминец и ушёл вверх по Слоту. Он нанес то, что официальный военно-морской историк называет самым тяжелым поражением, когда-либо понесенным американским флотом в открытом море. [896] Его собственные корабли получили лишь незначительные повреждения, в то время как он уничтожил один австралийский и три американских крейсера. Против его собственного списка потерь, насчитывавшего около двухсот человек, можно было насчитать почти две тысячи убитых и раненых американцев, что в корне меняло соотношение потерь, понесенных во время высадки примерно за сорок восемь часов до этого. В то время как «Микава» стремительно возвращался в Рабаул, огромные человеческие плоты с ошеломленными американскими моряками, ожидавшими рассвета и спасения, болтались среди пылающих обломков и хищных акул к югу от острова Саво.

Вскоре последовали обвинения. Много критики обрушилось на Флетчера, чей уход ускорил конференцию Тернера, отстранив Кратчли от командования, а его тяжелый крейсер — от боевой линии в решающий момент. Более того, Флетчер, бежавший ночью на юг в безопасное место, оказался вне зоны досягаемости для преследования сил Микавы в Слоте на следующий день. Флетчеру предстояло ещё одно сражение, но его неоднозначный уход вечером 8 августа наложил тень на его репутацию, и к концу месяца он был отстранен от командования. Что касается капитана Боде, то его отчаяние по поводу своей жалкой роли в ту разрушительную ночь, возможно, способствовало тому, что он впоследствии решил покончить с собой.

Однако, несмотря на все разрушения, которые торнадо Микавы обрушил на американский флот, он фактически не достиг своей цели: все ещё не загруженных транспортов, лежащих у Гуадалканала и Тулаги. Подобно Нагумо в Перл-Харборе, его особый случай болезни победы склонил его к тому, чтобы ухватиться за приз своего легкого триумфа, не собрав окончательных плодов победы, разбив корабли снабжения и тем самым сломив хребет американскому вторжению.

На траурном рассвете 9 августа, когда спасательные суда бороздили Саво-Саунд, собирая тела и травмированных выживших, адмирал Тернер оценил своё положение. Он решил продолжить разгрузку транспортов ещё на один день. Но на закате, не желая больше задерживаться без воздушного прикрытия, он отплыл на южнотихоокеанскую базу Гормли в Нумеа, расположенную почти в тысяче миль к югу от Гуадалканала. Он взял с собой около восемнадцати сотен морских пехотинцев, которым не удалось сойти на берег, и оставил шесть тысяч морских пехотинцев на Тулаги и одиннадцать тысяч на Гуадалканале на произвол судьбы. Он также забрал с собой почти половину их запасов, уже сокращенных в результате спешной операции по перезарядке в Веллингтоне.

При этих не слишком благоприятных обстоятельствах началась осада Гуадаль-канала. Она станет одной из самых продолжительных и сложных американских кампаний войны, включающей шесть отдельных морских сражений и три крупных столкновения на самом острове Гуадалканал. От её исхода зависел не только военный баланс на Тихом океане, но и военная мораль американской общественности. Это была решающая битва, насколько это вообще возможно. Однако в анналах войны на Тихом океане оно было во многом странным и нетипичным. В странной инверсии многого из того, что должно было произойти, американцы защищали остров, а японцы пытались их вытеснить. Американцы также не имели, по крайней мере в начале, тех подавляющих материальнотехнических преимуществ, которые преобладали на протяжении большей части последующей войны. Когда конвой Тернера скрылся за горизонтом, морские пехотинцы на Гуадалканале перешли на двухразовое питание и имели только четырехдневный запас боеприпасов. Вскоре они стали расхищать скудные запасы продовольствия и снаряжения, оставленные бежавшими японскими строительными бригадами, и разрывать изгороди для скота, чтобы построить оборонительный периметр вокруг поля Хендерсон.

Аэродром был не только их целью, но и главным тактическим преимуществом. Уже через две недели после высадки он был готов принять первые самолеты — горстку пикирующих бомбардировщиков Dauntless и истребителей Wildcat. За ними последовали новые самолеты, и американцы медленно создавали «Кактусовые ВВС», названные так в честь кодового названия Гуадалканала.

Японцы, тем временем, не поняли намерений американцев на Гуадалканале. Даже после унижения на Мидуэе они считали американцев неспособными на крупную военную инициативу до 1943 года. Они не считались с нетерпеливой воинственностью Кинга. Они также не оценили правильно американские силы на острове. Неправильно оценив последствия битвы при Саво и поспешного отхода американских транспортов, японцы пришли к выводу, что на остров было высажено не более десяти тысяч американцев, а возможно, и того меньше, и что они в любом случае деморализованы, недоснабжены и брошены — примерно так же, как недавно побежденный филиппинский гарнизон.

Основываясь на этих ошибочных оценках, полковник Киёано Ичики безрассудно высадился на Гуадалканале с 917 бойцами в ночь с 18 на 19 августа и начал пробираться через несколько водотоков, отделявших его от американского периметра. В предрассветной темноте 21 августа он столкнулся с гораздо более многочисленными, чем предполагалось, силами морской пехоты, оснащенными пулеметами и несколькими легкими танками, в устье Аллигатор-Крик, которое стало ареной ужасающей бойни. Волны японских войск, предпринимавших безрассудные лобовые атаки, падали под пулями и минометами морской пехоты или погибали под протекторами танков. На рассвете Ичики совершил ритуальное самоубийство, а морские пехотинцы расстреляли оставшихся солдат, когда те поплыли прочь из окрашенной кровью лагуны. Когда несколько раненых японцев попытались убить приближающихся американских санитаров, морские пехотинцы планомерно расправились со всеми оставшимися в живых японцами. Погибло почти восемьсот японцев. Один сдался в плен. Остальные исчезли в джунглях или в море.

В этот момент ни американское, ни японское высшее командование, похоже, не имело четкого представления ни о военной ценности Гуадалканала, ни даже о конечной цели Соломоновой кампании, которая только начиналась. Постоянная неспособность как американцев, так и японцев определить точную стоимость Гуадалканала порождала колебания и постоянное смещение приоритетов на всех уровнях командования войсками обеих стран.

С американской стороны эта схема была смутно видна в поспешности и небрежности подготовки Вандегрифта к высадке и мрачно предвещала отступление Флетчера в ночь на 8 августа. Адмирал Гормли, осуществлявший общее командование в южной части Тихого океана, запертый в сырой изоляции на борту своего командного корабля в Нумеа, редко выходя на берег и не принимая участия в отдыхе, колебался между оборонительной и наступательной концепциями своего назначения в Соломонах. Была ли его миссия в защите морских путей в Австралию, и в этом случае он должен был просто запретить японцам использовать Гуадалканал и его аэродром? Или же ему предстояло подготовить Гуадалканал как базу, с которой можно будет перенести войну на север, в Рабаул, что было гораздо более сложной задачей? Гормли, похоже, был не в состоянии разобраться в этих вопросах и все глубже погружался в уныние и отчаяние. А над всей операцией нависала тень одновременного и гораздо более масштабного предприятия в Северной Африке, которое сильно ограничивало возможности адмирала Кинга по укреплению Гуадалканала, особенно с помощью критически важных воздушных сил.

Аналогичные двусмысленности и противоречивые претензии мучили японцев. Стремительность катастрофического рейда Ичика свидетельствовала о том, что Гуадалканал на данном этапе был лишь мазком на палитре японской стратегической доски. Главной целью Японии в юго-восточной части Тихого океана оставалось продвижение к Порт-Морсби в Папуа. Кроме того, Императорская армия Японии активно укрепляла свои позиции в оккупированных Малайе, Индокитае, Ост-Индии и на Филиппинах. Япония также осуществляла крупную инициативу в Бирме, не говоря уже об огромных обязательствах в Китае, который всегда был главным объектом японской стратегии. Что касается Императорского флота, то он все ещё кровоточил после Мидуэя, но ни в коем случае не отказывался от доктрины решающего сражения. Ямамото, в частности, не мог избавиться от искушения рассматривать Соломоны не как самостоятельную цель, а просто как место, где эта битва может наконец произойти.

Такая перспектива заманчиво открылась в битве за Восточные Соломоны 24 августа, третьем великом сражении авианосцев войны. В нём один легкий и два тяжелых японских авианосца под командованием незабвенного Нагумо противостояли трио кораблей Флетчера — Enterprise, Wasp и Saratoga. В ироничном повторении ситуации, в которую попал Флетчер двумя неделями ранее, Нагумо, якобы обеспечивая воздушное прикрытие конвоя с войсками, перевозившего подкрепления незадачливого Ичики, фактически бросил транспорты, чтобы дать бой американским авианосцам. И снова решающая кульминация решающего сражения ускользнула от него. Нагумо потерял свой легкий авианосец, повредив «Энтерпрайз» настолько, что отправил его обратно в Перл-Харбор на ремонт. Его неэкранированные транспорты, тем временем, так и не достигли своей цели.

Медленно, постепенно, неуверенно, обе стороны начали многомесячный процесс повышения своих ставок на Гуадалканале. Высокоскоростные конвои японских эсминцев, прозванные морскими пехотинцами «Токийским экспрессом», ежевечерне перебрасывали контингенты войск вниз по Слоту, высаживая их на берег на дальних окраинах Гуадалканала, в милях от крошечного плацдарма морской пехоты в Лунга-Пойнт. К началу сентября в джунглях шумело около шести тысяч японских солдат. Вандегрифт тем временем перебросил части с Тулаги в ожидании нового японского наземного наступления, на этот раз более мощного. Его морские пехотинцы, измученные жарой, насекомыми, плохим питанием, желтухой, дерматитом и грызущими опасениями, напрягались в ожидании действий. Многие из них уже были на грани нервного срыва из-за войны в джунглях. Некоторые начали проявлять признаки «азиатчины» — так морские пехотинцы называли симптомы боевого психоза. Японцы «полны хитростей», — сказал один из морских пехотинцев военному корреспонденту Джону Херси. «Они прячутся на деревьях, как дикие кошки. Иногда, когда они атакуют, они кричат, как куча перепуганного скота на бойне. В других случаях они наступают так тихо, что не испугают и змею. Один из их любимых трюков — стрелять из пулеметов в сторону. Тогда начинается стрельба. Затем они начинают свой основной огонь под шум вашей стрельбы. Иногда они используют петарды для отвлечения внимания. В других случаях они переговариваются, чтобы перекрыть шум своих людей, прорубающих мачете сквозь заросли. Вы наверняка слышали о том, что они используют белые флаги для сдачи, чтобы заманить нас в ловушки. Сейчас мы занимаемся этим вопросом». [897]

После изнурительного марша по дьявольски запутанным джунглям, в ночь на 13 сентября японские войска подползли к основанию невысокого бугристого хребта, ограничивающего сток реки Лунга к югу от Хендерсон-Филд. На вершине хребта их ждали элитные рейдерский и парашютный батальоны морской пехоты под командованием подполковника Мерритта Эдсона. Опираясь на харизматичного и бесстрашного Эдсона, который расхаживал по огневому рубежу, выкрикивая нецензурные слова, морские пехотинцы отразили несколько атак кричащих японских солдат. В перерывах между вражескими выпадами они бросали гранаты вниз по травянистому склону. С рассветом на обочине хребта обнаружилось жуткое месиво из пятисот японских трупов. Морские пехотинцы были потрясены и сильно обескровлены, но все ещё удерживали то, что вскоре стало известно как «Кровавый хребет» или «Хребет Эдсона».