Чтение онлайн

К середине 1943 года страна наелась до отвала Джона Л. Льюиса. Подстегиваемый нарастающей волной общественного гнева из-за угольной забастовки, разгневанный Конгресс в июне принял Закон Смита-Коннелли о трудовых спорах в условиях войны. Якобы военная мера, на самом деле она нанесла рабочему движению удар, который консерваторам не терпелось нанести с момента принятия закона Вагнера в 1935 году. Воспользовавшись падением репутации Льюиса, они отомстили за почти десятилетние достижения в сфере труда. Закон расширил полномочия президента по конфискации забастовавших военных заводов, ввел тридцатидневный период «охлаждения» для забастовок, установил уголовное наказание для лидеров забастовок, требовал одобрения большинства членов профсоюза перед забастовкой и, для пущей убедительности, запретил профсоюзные взносы на политические кампании в военное время. Не в последнюю очередь из-за этого последнего положения — прозрачной попытки нанести Рузвельту пощечину и остановить рост политического влияния профсоюзов, которому способствовал «Новый курс», — президент наложил вето на законопроект. Конгресс быстро принял его, что стало ещё одним напоминанием о потере Рузвельтом контроля над Конгрессом и антирабочих настроениях в обществе со времен расцвета реформ в годы депрессии. «Мне кажется, — хмуро заметил Рузвельт Элеоноре, — страна забыла, что мы вообще пережили 1930-е годы». [1030]

ДЛЯ МНОГИХ АМЕРИКАНЦЕВ, живущих в тылу, годы депрессии казались лишь далёким, хотя и болезненным воспоминанием. Война не просто избавила от десятилетнего бедствия безработицы. Она также обеспечила работой 3,25 миллиона новых соискателей, достигших трудоспособного возраста во время конфликта, а также ещё 7,3 миллиона работников, половина из которых — женщины, которые в обычных условиях не стали бы искать работу даже в условиях полной занятости в мирное время. Благодаря правительственной практике заключения контрактов по принципу «затраты плюс» и повсеместной доступности сверхурочных, работа в военное время оплачивалась очень хорошо, особенно для американцев, переживших тесные годы 1930-х годов. Даже в большей степени, чем целевые программы «Нового курса», эта экономическая перестройка дала беспрецедентное чувство безопасности мужчинам и женщинам, которые долгое время обходились без него. «Когда я шёл работать на военно-морскую верфь, — вспоминал один рабочий с верфи в Портсмуте, штат Вирджиния, — я чувствовал себя так, будто что-то спустилось с небес. Я перешел с сорока центов в час на доллар в час… В конце войны я зарабатывал два семьдесят пять в час… Я не мог поверить в свою удачу… Я смог купить рабочую одежду, купить костюм… Это просто сделало из меня другого человека…… После всех тягот Депрессии война полностью перевернула мою жизнь». Другой мужчина, вспоминая своё военное детство в Портленде, штат Орегон, вспоминал, что «впервые у нас появились деньги… Вы начали думать, что можете что-то делать. Мы время от времени ходили в ресторан, чего никогда не делали до войны. Во время депрессии мы почти не ходили на выставки картин, а теперь я ходил постоянно… Моя мама накопила достаточно денег, чтобы купить скромный дом. Это был первый дом, который мы купили». [1031]

Рационирование ограничило покупку нескольких товаров — в первую очередь мяса, масла, кофе, шин и бензина, — что заставило изменить меню и привычки. Постановления, направленные на экономию дефицитных материалов, также привели к заметным изменениям в моде. Чтобы сэкономить дефицитные ткани, Совет по военному производству запретил двубортные костюмы, жилеты, манжеты брюк и накладные карманы для мужчин; исчезли плиссированные юбки, повысились подолы, а женские купальные костюмы стали более облегающими, что способствовало широкому распространению ранее редкого купального костюма из двух частей. Некоторые вещи исчезли совсем. В 1942 году WPB резко ограничила строительство новых частных домов и запретила производство автомобилей для частного использования. 10 февраля 1942 года работники автозавода устроили небольшие церемонии по случаю схода с конвейера последнего автомобильного шасси, а затем приступили к демонтажу старых штампов и штамповочных прессов и подготовке к производству оружия.

Даже при наличии нескольких таких ограничений война создала блестящий рай для потребителей. Хотя Рузвельт предупреждал, что нация не может позволить себе построить военную экономику поверх потребительской, на самом деле Соединенным Штатам удалось сделать именно это — установить мощно развивающуюся военную производственную машину на неуклонно растущую кривую гражданского производства. Фантастический взрыв производства товаров во время войны был обусловлен тремя факторами: полным использованием ресурсов, включая как безработных рабочих, так и простаивающие заводы; переключением ресурсов, особенно недоиспользуемого сельскохозяйственного труда, с более низкой на более высокую производительность; и заметным ростом производительности труда, подпитываемым растущими инвестициями в более эффективные заводы и оборудование, увеличением использования электроэнергии и технологическими усовершенствованиями. По одной из оценок, американская выработка на один рабочий час вдвое превышала немецкую и в пять раз японскую.

Несмотря на периодически возникавшую ожесточенную напряженность между администраторами, осуществлявшими надзор за ними, и гражданский, и военный секторы извлекли выгоду из этих экономических улучшений, пусть и непропорционально большую. Военные расходы резко возросли с 3,6 миллиарда долларов в 1940 году, что составляло около 2 процентов национального продукта, до пика в 93,4 миллиарда долларов в 1944 году, когда примерно половина производительной энергии нации была направлена на военные нужды. При этом за тот же период времени закупки товаров и услуг для гражданского населения выросли на 12%. [1032] Большинству американцев ещё никогда не было так хорошо. Они открыли полмиллиона новых предприятий. Они ходили в кино и рестораны с небывалой частотой. Они покупали книги, пластинки, косметику, лекарства, ювелирные изделия и спиртные напитки в рекордных объемах. Любители скачек в 1944 году ставили на лошадей в два с половиной раза больше, чем в 1940-м. Домохозяйки делали покупки в хорошо укомплектованных супермаркетах, одиннадцать тысяч из которых были построены во время войны. Война даже сократила разрыв между уровнем жизни в сельской и городской местности, который увеличивался на протяжении почти полувека. «По мере того как цены на фермы становились все выше и выше, — вспоминала молодая женщина из Айдахо, — фермеры внезапно стали богатством общества… Фермерские времена стали хорошими временами… Мы и большинство других фермеров перешли из лачуг, крытых брезентом, в новые каркасные дома с внутренним водопроводом. Теперь у нас была электрическая плита, а не дровяная, и вода в раковине, где можно было мыть посуду, и водонагреватель, и хороший линолеум… Мы купили и пылесос… В нём было маленькое приспособление с баночкой, которое распыляло воск для пола, и, о боже, это было просто замечательно. Это было так современно, что мы просто не могли этого вынести». [1033] В 1943 году розничные продажи достигли рекордного уровня, а в 1944 году ещё больше возросли. В знаменательную дату, 7 декабря 1944 года, в третью годовщину Перл-Харбора, тысячи кассовых аппаратов сети универмагов Macy’s совершили самый большой объем продаж за всю историю гигантской розничной сети. [1034]

То, что гражданское потребление в Соединенных Штатах вообще выросло, было исключительно американским достижением. В Великобритании личное потребление сократилось на 22 процента. В Советском Союзе, третьем партнере по Большому альянсу, ситуация на фронте была почти противоположной американской — массированное вторжение, за которым последовала программа мобилизации, характеризующаяся жестко регламентированным дефицитом, а не слабо контролируемым американцами изобилием. В то время как американцы вели войну, опираясь на постоянно расширяющуюся экономическую базу, русские были единственным народом, вынужденным вести войну на постоянно сокращающейся экономической базе, и это обстоятельство привело к большим и тяжелым перераспределениям из гражданского сектора в военный. По мере продвижения немецких войск через советский сельскохозяйственный центр производство продовольствия в России сократилось на две трети. Даже в тех районах, куда вермахт не добрался, миллионы русских погрузились в агонию нищеты и лишений; многие умерли от голода. [1035] В Германии и Японии требования военного производства, не говоря уже о бомбардировщиках и подводных лодках союзников, неизбежно накладывались на гражданское производство, резко снижая уровень жизни. К концу войны обе державы Оси направили на военные нужды более половины своего производственного потенциала. За время войны гражданское потребление сократилось почти на 20% в Германии и на 26% в Японии. [1036] Только в Америке все было иначе. Соединенные Штаты, единственные среди всех воюющих стран, наслаждались и оружием, и маслом, причём и тем, и другим в непревзойденных количествах.

НАЦИОНАЛЬНЫЕ ЭКОНОМИКИ, как и люди, имеют свои отличительные черты. Особый экономический характер Америки во время Второй мировой войны определялся прежде всего её несравненным изобилием, огромным количеством ресурсов, которыми она могла распоряжаться, и лавиной товаров, которую она могла выплеснуть. Из этого центрального факта вытекала убедительность стратегии Рузвельта по «подавляющему» превосходству в орудиях войны, а также уникальное достижение по расширению как гражданского, так и военного секторов в военное время. Американские ресурсы были настолько изобильны, что то, чего американской экономике не хватало в физических материалах, она просто создавала. Возникли совершенно новые отрасли промышленности, в частности производство синтетического каучука. Когда Япония захватила Малайю и Голландскую Ост-Индию, отрезав Соединенные Штаты практически от всех привычных источников натурального каучука, правительство вложило около 700 миллионов долларов в пятьдесят один новый завод по производству синтетического каучука, которого хватило бы, чтобы заменить ежегодный урожай с миллионов и миллионов каучуковых деревьев. Фермерскому блоку удалось скомпрометировать эффективность программы синтетического каучука, настояв на том, чтобы часть основного ингредиента бутадиена была получена из спирта, а не из более разумной химической основы — нефти. Даже с этим политически навязанным ограничением американские каучуковые компании с лихвой восполнили упущенный импорт. К 1944 году они производили около восьмисот тысяч тонн синтетического материала; только на один разросшийся завод площадью семьдесят семь акров в Западной Вирджинии приходилось более 10 процентов от общего объема производства.

Но американское «производственное чудо» объясняется не только изобилием ресурсов. Имело значение и то, как именно эти ресурсы использовались. Министр вооружений Германии Альберт Шпеер проницательно оценил особенности американской экономики в меморандуме, направленном Гитлеру в 1944 году. Война, по его словам, была «соревнованием между двумя системами организации». Американцы, настаивал он, «умели действовать организационно простыми методами и поэтому достигли больших результатов, в то время как нам мешали устаревшие формы организации, и поэтому мы не могли сравниться с ними по подвигам… Если мы не придём к другой системе организации… для потомков будет очевидно, что наша устаревшая, связанная традициями и артритом организационная система проиграла борьбу». [1037]

Шпеер точно оценил экономическую систему своего противника, равно как и свою собственную. Как объяснил историк экономики Алан Милвард, «было общепризнанно, что выигрыш в объеме производства гораздо больше, чем 10 процентов, если вооружение было произведено не на 100, а на 90 процентов в соответствии с техническими условиями». [1038] В неизбежном компромиссе между качеством и количеством немцы, как правило, выбирали первое, американцы — второе. Вермахт рассчитывал на победу за счет «качественного превосходства», за счет высокоточного, безупречно работающего, стандартного оружия. Он поощрял специальные заказы и индивидуальное проектирование, что не позволяло затягивать производство и тем самым не давало возможности оптимально использовать ресурсы. Пока Шпеер в конце войны не внес толику эффективности в немецкое производство, немцы выпускали 425 различных видов самолетов, 151 вид грузовиков и 150 различных мотоциклов. [1039] Американцы, напротив, сознательно избегали разнообразия и охотно жертвовали качеством ради достижения более высоких показателей производства: «количественное превосходство». Учитывая национальный «стиль» производства, немцы, как правило, преуспевали в улучшении характеристик станков и металлургии. Хотя американцы тоже в конечном итоге оказались способны на эпохальные научнотехнические прорывы, наиболее характерно и показательно их новаторство в планировке заводов, организации производства, экономии на масштабе и технологическом инжиниринге. Если Германия стремилась к совершенству многих вещей, то Америка стремилась к товаризации практически всего.

Отчасти американцы руководствовались необходимостью. Предпочтение, отдаваемое ими в военное время универсальному, крупносерийному производству, а не специально разработанному, высокоэффективному вооружению, в значительной степени вытекало из исторической природы американской рабочей силы, состоявшей в основном из малообразованных иммигрантов со скудными промышленными навыками. С самого начала промышленной революции в Соединенных Штатах характеристики американского рабочего класса делали ставку на организацию производства вокруг простых повторяющихся задач, которые не требовали технических знаний или длительного обучения. Грохочущий конвейер Генри Форда по сборке автомобилей, на котором трудились бригады зачастую неграмотных польских и итальянских иммигрантов, белых из Аппалачей и переехавших на юг чернокожих издольщиков, стал архетипическим примером своеобразного индустриального стиля Америки. С момента своего появления в 1908 году и до 1920-х годов модель T Форда приобрела почти мифологический статус характерного американского продукта. Форд выпустил около пятнадцати миллионов Model T и превратил Соединенные Штаты в самое моторизованное общество в мире, совершенствуя методы конвейерной сборки, неуклонно снижая себестоимость и отпускную цену и делая свой простой автомобиль доступным для среднего рабочего. Фредерик Уинслоу Тейлор и другие «эксперты по эффективности» пытались придать производственным методам Форда систематическое обоснование и облечь их в достоинство теории управления. Фордизм был во многом дегуманизирующим, обезличенным методом производства, который долгое время очерняли в таких книгах, как «Храбрый новый мир» Олдоса Хаксли, карикатурно изображали в таких фильмах, как «Современные времена» Чарли Чаплина, и с которым ожесточенно спорили профсоюзы, входящие в Американскую федерацию труда. Но, к счастью или к худшему, эта система пустила в Америке более глубокие корни, чем в любой другой промышленно развитой стране, и доказала свою способность приносить пользу. Теперь, в разгар войны, отличительный национальный гений такого способа работы, уже ставший американской визитной карточкой, впечатляюще расцвел.

Ни один продукт военного времени не стал лучшим примером американского таланта к массовому производству, чем корабль «Либерти». Дональд Нельсон назвал его «моделью Т для морей». Другие, в том числе поклонник военноморского флота Франклин Рузвельт, называли его «гадким утенком». Как бы его ни называли, Liberty Ship был рабочей лошадкой как британского, так и американского торгового флота: судно длиной 440 футов, которое могло идти на пару со скоростью 10 узлов и в пять трюмов которого опытный мастер мог упаковать 300 товарных вагонов, 2840 джипов, 440 танков, 230 миллионов патронов для винтовки или 3,4 миллиона порций пайка C. Размахивая традиционной бутылкой шампанского, миссис Генри А. Уоллес, жена вицепрезидента, окрестила первый корабль Свободы, получивший соответствующее название «Патрик Генри», на верфи Bethlehem-Fairfield в Балтиморе 30 декабря 1941 года. Это было одно из шестидесяти судов, заказанных Великобританией для восполнения потерь в битве за Атлантику. Чтобы собрать стальной корпус весом 3425 тонн, 2725 тонн пластин и 50 000 отливок, множество мужчин и несколько женщин, создававших «Патрика Генри», трудились 355 дней.