Чтение онлайн

Нельсон был приветлив, медлителен и примирителен. Он проработал в Sears тридцать лет и дослужился до председателя исполнительного комитета гигантской розничной сети. Он любил хвастаться репортерам, что в своё время редактировал самое тиражное издание в Америке — каталог Sears, Roebuck. Он также был преданным государственным служащим и любимцем «новых курсовиков», «единственным ведущим бизнесменом, — говорил журналист И. Ф. Стоун, — готовым отстаивать права трудящихся… торгуясь так же решительно при покупке для своей страны, как и при покупке для своей компании». [996]

Теоретически WPB должен был стать суперведомством, созданным по образцу Военно-промышленного совета Первой мировой войны. Но на практике полномочия Нельсона оказались куда менее грозными, чем на бумаге (как, собственно, и в случае с WIB во время предыдущей войны). Его полномочия не распространялись на вопросы труда и рабочей силы. Управление по управлению ценами (OPA) сохранило полномочия по ценам. Что особенно показательно, старые военные и военно-морские закупочные бюро — армейские силы обслуживания, армейские ВВС, Морская комиссия США (которая заключала контракты на грузовые суда) и несколько военно-морских агентств в составе Управления закупок и материального обеспечения — отказались отказаться от полномочий по размещению контрактов.

Эти нехитрые договоренности имели далеко идущие последствия. Предполагалось, что WPB — гражданское агентство, и Нельсон считал себя защитником гражданских лиц, другом потребителей, которым он долгое время служил в Sears, и покровителем рабочих и малого бизнеса. Но сохранение за армией и флотом права заключать окончательные контракты, естественно, оставляло преобладающую власть в руках военных. Мягкотелый Нельсон оказался не в ладах с единодушными воинами, преданными идее нагнетания обстановки в рамках военной производственной программы. Заместитель министра армии Роберт Паттерсон носил ремень, снятый с тела немецкого солдата, которого он убил в 1918 году. Он проводил свой досуг на ферме площадью семьдесят акров прямо через реку Гудзон от Вест-Пойнта, где был частым и почтительным гостем. Паттерсон был не из тех людей, которые могли бы подчиниться курящему трубку, нажимающему на карандаш, бывшему продавцу почтовых заказов в WPB. Генерал-лейтенант Брехон Б. Сомервелл, бесцеремонный и отточенный профессиональный военный, руководивший Силами обслуживания армии, был выкроен из той же ткани, что и Паттерсон. Орденоносный герой битвы при Мёз-Аргонне в 1918 году, он был человеком, в котором в равной степени сочетались организаторский гений и олимпийское высокомерие. По мнению Сомервелла, все гражданские военные ведомства были не более и не менее чем попыткой «Генри Уоллеса и левых захватить страну». [997]

Военные закупщики по понятным причинам предпочитали иметь дело со знакомыми и надежными крупными производителями. Быстро сформировалась схема, при которой львиную долю военных контрактов получали самые крупные корпорации, включая Ford, U.S. Steel, General Electric и DuPont. Только General Motors поставляла десятую часть всей американской военной продукции. Более двух третей основных военных контрактов достались всего сотне фирм. На тридцать три крупнейшие корпорации приходилась половина всех военных контрактов. [998] В июне 1942 года Конгресс попытался изменить эту тенденцию, создав Корпорацию малых военных заводов (SWPC), которая должна была предоставить оборотный капитал малым предприятиям и иным образом облегчить их усилия по получению военных контрактов. Но SWPC не добилась особых успехов перед лицом непреклонного заявления Сомервелла о том, что «все мелкие заводы страны не смогут обеспечить однодневную потребность в боеприпасах». Таким образом, война сделала крупнейшие корпорации страны ещё крупнее, а также значительно богаче. Система военных заказов усилила тенденцию к олигополии в крупных секторах американской промышленности. В 1939 году на долю фирм, в которых работало менее ста человек, приходилось 26 процентов от общего числа занятых в обрабатывающей промышленности, а к концу войны — только 19 процентов. Прибыль корпораций после уплаты налогов выросла — с 6,4 миллиарда долларов в 1940 году до почти 11 миллиардов долларов в 1944 году. Все это не беспокоило военное руководство. «Если вы собираетесь начать войну или готовиться к ней в капиталистической стране, — размышлял Генри Стимсон, — вы должны позволить бизнесу делать деньги из этого процесса, иначе бизнес не будет работать». Роберт Паттерсон отмахнулся от критики политики военного министерства в пользу крупного бизнеса, заявив, что «мы должны были принять промышленную Америку такой, какой мы её нашли». Историк Ричард Поленберг язвительно замечает, что «он мог бы добавить, что они ни в коем случае не оставили промышленную Америку такой, какой нашли». В конце войны, когда по бросовым ценам были проданы финансируемые правительством заводы и оборудование на сумму около 17 миллиардов долларов, две трети из них оказались в руках всего восьмидесяти семи компаний. [999]

После нескольких месяцев проб и ошибок к концу 1942 года правительство разработало ряд мер, призванных поднять экономику на военные рельсы. В используемых методах были элементы командования и принуждения, а иногда и примеры прямого государственного давления, но по большей части администрация старалась, когда это было возможно, использовать пряник, а не кнут — полагаться на добровольные методы, налоговые льготы, финансовые преференции и рыночные механизмы, а не на голый кулак государственной власти. Если же кулак приходилось пускать в ход, то обычно это делалось как можно дальше «вверх по течению» производственного процесса — например, путем создания стимулов в налоговом кодексе, распределения сырья и транспортных приоритетов, а не путем захвата цехов или железных дорог. Иногда правительство все же прибегало к прямому захвату промышленных и транспортных объектов, но всегда временно и только в случае крайней необходимости. В этом военная мобилизация напоминала сам «Новый курс», который, несмотря на периодические диктаты, предпочитал по возможности действовать косвенно и искусно, изобретательно объединяя частную и государственную сферы, а не грубо смыкая руки государственной власти над свободным рынком.

Однако между экономической политикой «Нового курса» и политикой военной администрации было одно огромное различие. Высшими целями первой были экономическая безопасность и социальное равенство — стабильность, а не экспансия. Главными целями второй были производство и ещё больше производства — расширение, а не стабильность. Результатом стало гораздо более прямое вмешательство государства в рыночные отношения в военное время, чем когда-либо пытался осуществить «Новый курс», но при этом был создан благоприятный для бизнеса экономический климат, немыслимый в конфронтационные дни 1930-х годов. Многим ветеранам «Нового курса», таким как Гарольд Икес, Леон Хендерсон и Элеонора Рузвельт, казалось, что реформаторский дух депрессивного десятилетия стал одной из первых жертв войны.

Например, налоговое законодательство, принятое в 1940 году, начало подпитывать двигатели военной экономики и стало своего рода шаблоном для политики военного времени, поскольку в нём использовались стимулы, а не принуждение, чтобы подтолкнуть промышленность страны к переходу на военные рельсы. Закон был направлен на стимулирование переоснащения промышленности для военного производства, позволяя полностью амортизировать инвестиции в военные заводы и оборудование в течение пяти лет, что давало возможность укрыть прибыль, которая в противном случае облагалась бы налогом. Некоторым наблюдателям этот простой, но мощный механизм показался неоправданно щедрым по отношению к бизнесу. «Это отказ от передовых принципов „Нового курса“», — писал в своём дневнике Гарольд Икес. «Мне кажется недопустимым позволять частным лицам использовать государственный капитал для получения гарантированной прибыли». [1000] Если новое налоговое законодательство оскорбило чувства «Нового курса», то худшее было ещё впереди. Когда частный капитал не мог воспользоваться налоговыми льготами, Финансовая корпорация реконструкции была готова предоставить государственные займы на необходимое расширение производства. В качестве дополнительного поощрения Рузвельт приказал Министерству юстиции ослабить антимонопольное преследование. В рамках, возможно, самой сладкой сделки из всех, агентства по военным закупкам заключали контракты по принципу «затраты плюс», предоставляя железные гарантии прибыли, о которой не мог мечтать даже самый скупой монополист.

Деньги на оборону не были проблемой. Если уж на то пошло, то главной проблемой правительства в военное время было не слишком мало денег, а слишком много. Борьба с инфляцией, а не поиск средств, стала главной задачей. Одним из очевидных способов преодоления так называемого инфляционного разрыва во время Второй мировой войны было нормирование определенных товаров и введение законодательного ограничения на рост зарплат и цен, но это было предсказуемо грязным делом, чреватым политическими и административными трудностями. Другим и гораздо более простым методом, хотя и не лишённым своих политических обязательств, была конфискация избыточных доходов населения путем налогообложения или их стерилизация на время войны с помощью программы принудительного сбережения. Администрация Рузвельта использовала сочетание всех этих методов, но по возможности применяла добровольные средства и старалась в меру своих возможностей смягчить остроту тех неизбежных принудительных мер, которые она была вынуждена принимать, например, более жесткой налоговой политики.

Закон о доходах 1942 года предусматривал введение новых подоходных налогов с физических лиц на сумму около 7 миллиардов долларов, что практически удваивало федеральное налоговое бремя. Закон наполнил хранилища казначейства и впитал, по крайней мере, часть потенциально инфляционной покупательной способности. Кроме того, он навсегда изменил американскую налоговую систему. До начала войны не более четырех миллионов американцев были обязаны подавать налоговые декларации. Все те, чей доход был ниже базового уровня освобождения от налогов в пятнадцать сотен долларов (подавляющее большинство наемных работников, так как средний доход в 1939 году составлял всего 1231 доллар), не платили ничего. В зависимости от брака и семейного положения, люди с доходом до четырех тысяч долларов (около 70 процентов всех домохозяйств в 1930-х годах не достигали этого уровня) облагались федеральным подоходным налогом, но по ставке, не превышающей 4 процентов. Несмотря на предполагаемую фискальную распущенность «Нового курса», для всех американцев, кроме немногих плутократов, довоенная федеральная налоговая система была совершенно неактуальной или, в крайнем случае, незначительной неприятностью. Теперь все изменилось, причём навсегда. Снизив размер личного освобождения от налогов до 624 долларов, закон 1942 года сразу же привлек в систему тринадцать миллионов новых налогоплательщиков. Растущая занятость и увеличивающиеся доходы вскоре привлекли в налоговую сеть ещё миллионы. К концу войны 42,6 миллиона американцев платили личные подоходные налоги по ставкам от 6 до 94 процентов. В совокупности физические лица впервые стали платить больше подоходных налогов, чем корпорации, и эта тенденция сохранилась и даже укрепилась в послевоенные годы. А с 1943 года они платили на работе, благодаря новой системе удержания, в соответствии с которой работодатели становились сборщиками налогов и вычитали их из зарплаты — ещё одна особенность налогового режима военного времени, которая стала постоянной частью удивительно покладистой «культуры налогоплательщика» в Америке. [1001]

Администрация предприняла несколько шагов, чтобы облегчить боль от этих непривычных сборов. Чтобы избежать двойного налогового удара, когда в 1943 году вступит в силу новая система удержаний, она простила большинство налогов, причитающихся за 1942 год. [1002] Она взывала к патриотизму с помощью специально заказанного Ирвингом Берлином джингла «Я сегодня заплатил подоходный налог», который бесконечно транслировался сотнями радиостанций:

Несмотря на столь патриотические эмоции и безупречную обоснованность принципа оплаты как можно большей части войны за счет текущих налогов, страна упорно сопротивлялась дальнейшему повышению налогов. Когда в 1943 году Рузвельт потребовал 10,5 миллиардов долларов дополнительных налоговых поступлений, Конгресс представил ему закон, который позволил собрать только 2 миллиарда долларов. Закон о доходах 1943 года также содержал столько льгот, направленных на удовлетворение особых интересов, что Рузвельт наложил на него жесткое вето. Он осудил законопроект, назвав его «не законопроектом о налогах, а законопроектом о налоговых льготах, предоставляющим льготы не нуждающимся, а жадным». [1004] Конгресс принял законопроект, преодолев вето президента — впервые в американской истории закон о доходах был принят без одобрения президента, и это был один из нескольких случаев за время войны, когда Конгресс не подчинился воле президента.