Чтение онлайн

В итоге Соединенные Штаты покрыли около 45 процентов расходов на войну в размере 304 миллиардов долларов за счет текущего налогообложения. Это было намного больше, чем в Гражданской или Первой мировой войне, но заметно меньше, чем в Англии (53%), Канаде (55%) или Германии (48%). [1005] Заемные средства покрыли оставшуюся часть военного счета. Некоторые правительственные чиновники, помня об истерии и запугивании, сопровождавших кампании по продаже облигаций времен Первой мировой войны, выступали за принудительный план сбережений путем обязательной покупки облигаций, но Рузвельт и министр финансов Моргентау, как правило, предпочитали добровольную программу. Моргентау особенно предпочитал облигации малого номинала серии Е, зарегистрированные на имя предъявителя и, следовательно, заменяемые в случае утери (важная особенность в бешено мобильном обществе, которым была Америка военного времени). Как и налоги, продажа облигаций одновременно приносила доход казне и поглощала покупательную способность, помогая сдерживать инфляцию. Моргентау видел в облигациях и другие достоинства. Не должно было быть «никаких квот… никакой истерии… никакой истерии… никакой ненависти или страха», — говорил Моргентау, но, тем не менее, он настаивал на том, что продажа облигаций может быть использована «для продажи войны, а не наоборот». Он представлял себе массовые кампании по продаже облигаций как «острие копья для того, чтобы заинтересовать людей в войне», повод для патриотических демонстраций, которые искоренят изоляционистское безразличие и «сделают страну настроенной на войну». Артисты и звезды эстрады, от концертирующего скрипача Иегуди Менухина до кинозвезды Бетти Грейбл, участвовали в продаже облигаций и в процессе пропаганды войны. С финансовой точки зрения результаты были неоднозначными. Объем государственных займов военного времени составил около 200 миллиардов долларов, но лишь четверть этой суммы была извлечена из карманов индивидуальных покупателей облигаций. Остальная часть поступила в хранилища банков и других финансовых институтов, которые к концу войны держали миллиарды долларов монетизируемых государственных бумаг, создавая основу для взрывного послевоенного роста денежной массы. Только коммерческие банки увеличили свои запасы казначейских облигаций с менее чем 1 миллиарда долларов в 1941 году до более чем 24 миллиардов долларов в 1945 году. [1006]

В ТО ВРЕМЯ КАК деньги начали поступать в казну, из военных закупочных бюро хлынул поток контрактов — более чем на 100 миллиардов долларов за первые шесть месяцев 1942 года, что превышало стоимость всей продукции, произведенной нацией в 1941 году. Стремясь достичь амбициозных целей, поставленных президентом, офицеры по закупкам дали волю своему воображению, отказались от любых остатков управленческой дисциплины и потеряли всякое представление о более широком контексте, в котором они действовали. Заказы на военные закупки превратились в охотничьи лицензии, развязав бешеную конкуренцию за материалы и рабочую силу в джунглях рынка. Подрядчики разбушевались в жестокой борьбе за скудные ресурсы. Производители грузовых судов сжирали запасы стали, срывая строительство военных кораблей. Военно-морские агенты по закупкам грабили заводы по сборке самолетов. Литейные заводы по производству локомотивов перешли на выпуск танков, в то время как локомотивы были гораздо более необходимы. Если строительство не прекращалось совсем, оно могло закончиться бесполезным растрачиванием средств. Например, производитель, заключивший контракт на изготовление ста тысяч грузовиков, мог поставить двадцать пять тысяч готовых машин, но поскольку авиационные и танковые заводы экспроприировали шины и свечи зажигания, оставшиеся семьдесят пять тысяч грузовиков остались недостроенными и непригодными для использования, а тем временем впустую и преступно простаивали миллионы тонн стали, из которой можно было построить десятки грузовых кораблей или сделать миллиарды патронов. В то же время военнослужащие, проходящие обучение, бросали камни в гранатометы и использовали петарды для имитации дефицитных боевых патронов, которые необходимо было тщательно беречь для поля боя. [1007]

Летом 1942 года экономисты, работавшие под руководством Саймона Кузнеца в WPB, трудились над тем, чтобы привнести немного реализма в программу вооружений. 140-страничный отчет Кузнеца, в котором рекомендовалось значительно сократить и замедлить военные закупки, попал на стол генерала Сомервелла поздно вечером в субботу 8 сентября 1942 года, разжег так называемый «спор о целесообразности». Предсказуемый гнев Сомервелла, несомненно, усугубленный часом и днём прибытия отчета, разразился яростью. В рукописном ответе, направленном в WPB, он с усмешкой заявил, что анализ экономистов — не что иное, как «бессвязная масса слов», которую следует «тщательно скрывать от глаз вдумчивых людей». Кузнец ответил, что Сомервелл «занимает страусиную позицию, когда устанавливаются цели, вероятность достижения которых выше». Часть письма Кузнеца стала достоянием общественности, когда обозреватель Дрю Пирсон начал раздувать противостояние как схватку до победного конца между гражданскими и военными чиновниками. Невозможно было отрицать угрозу, которую представляла для уровня жизни гражданских лиц раздутая программа военных закупок. Только армия размещала заказы на четверть миллиарда пар брюк, 250 миллионов пар нижнего белья и полмиллиарда носков. По одной из оценок, выполнение всех заказов армии и флота сократило бы потребление гражданской одежды до 60 процентов от уровня 1932 года, самого мрачного года Депрессии. Вице-президент Генри Уоллес был не одинок, задаваясь вопросом, «можно ли заставить общественность принять такое сокращение». [1008]

Разборки произошли в офисе Нельсона 6 октября 1942 года. Уоллес и глава OPA Леон Хендерсон выступали за гражданских против Паттерсона и Сомервелла за военных. Вспыхнули чувства, полетели горькие слова. «Если мы не можем вести войну на 90 миллиардов, — огрызался Хендерсон, — нам следует избавиться от нынешнего Объединенного командования и найти тех, кто сможет». В конце концов, именно Хендерсона отправили в отставку. Он ушёл в отставку в декабре, к большому огорчению приверженцев «Нового курса», став жертвой как своего столкновения с генералами, так и неизбежной непопулярности, которую он приобрел в качестве директора программы контроля над ценами. И. Ф. Стоун сокрушался, что уход Хендерсона ознаменовал «вторую фазу отступления „Нового курса“, как союз с крупным бизнесом в мае 1940 года ознаменовал первую». [1009] Но если гражданские лица WPB потеряли одного из своих паладинов, они все же одержали своего рода победу. В конце 1942 года Объединенный комитет начальников штабов согласился сократить свою программу закупок на 13 миллиардов долларов и продлить сроки производства многих товаров. Больше всего сокращений пришлось на сухопутные войска. Их прогнозируемая численность была сокращена на триста тысяч человек, а запланированный переход к полноценному обучению с боевыми патронами был отложен. [1010]

Спор о целесообразности стал поворотным пунктом в программе военной мобилизации. В конечном счете, он также способствовал пересмотру американской военной стратегии. Спор заставил признать тот факт, что даже огромная американская экономика не была свободна от законов дефицита и железной необходимости выбора. Разрешение спора способствовало появлению нового механизма распределения дефицитного сырья: Плана контролируемых материалов, объявленного в ноябре 1942 года. Вместо того чтобы позволять каждому отдельному подрядчику по своему усмотрению покупать критически важные материалы, взвинчивая цены и создавая заторы в производстве, новый план наделял основные государственные подрядные организации полномочиями распределять ключевые металлы — медь, алюминий и сталь — между своими поставщиками. Сама WPB должна была рассматривать конкурирующие претензии между этими крупными закупочными агентствами. Эта новая схема внесла определенный порядок в экономическую мобилизацию. Кроме того, она ещё больше укрепила позиции крупнейших подрядчиков, фаворитов военных и военно-морских бюро, сделав более трудным, чем когда-либо, для мелких производителей доступ к необходимым материалам на открытом рынке. План контролируемых материалов также сконцентрировал сложные вопросы о компромиссах на самом высоком политическом уровне, где они могли быть решены более оперативно и эффективно, хотя и не менее срочно, чем в обнимку с рынком. Именно по этой причине WPB оказалась под мучительным давлением в качестве кабины, где разгорались все противоречия между различными службами, между службами и гражданскими лицами, а также между конкурирующими экономическими секторами.

Рузвельт, как обычно, отреагировал на растущее давление на WPB в октябре 1942 года, создав ещё один мобилизационный орган — Управление экономической стабилизации, которое в мае 1943 года официально преобразовалось в Управление военной мобилизации (OWM). Каждый из них в свою очередь возглавил бывший сенатор от Южной Каролины и судья Верховного суда Джеймс Бирнс. В качестве грубой демонстрации порой бессердечных административных методов президента Нельсон узнал о назначении Бирнса из новостной ленты в своём офисе в WPB и предположил, что его увольняют. На самом деле Нельсон проработал в WPB до лета 1944 года, когда он наконец потерпел поражение в очередном противостоянии с генералами, на этот раз по поводу графика перестройки на гражданское производство.

Назначив Бирнса, Рузвельт открыто признал политическое измерение экономической мобилизации. Теперь главным препятствием на пути к эффективному производству признавалась не нехватка критических материалов, а кривая древесина человечества. Бирнс не был бизнесменом. У него не было ни опыта руководства, ни технических знаний. Но он был непревзойденным политическим оператором. Он начал свою долгую вашингтонскую карьеру в качестве протеже Вилы Бена Тиллмана, позорно расистского барона из Южной Каролины, и пользовался щедрым покровительством своего соратника по Южной Каролине Бернарда Баруха, серого знаменитого мультимиллионера Демократической партии. Избранный в Палату представителей в 1910 году и в Сенат в 1930-м, Бирнс к моменту вступления Рузвельта в должность президента полностью освоил столичные порядки и превратился в незаменимого лейтенанта «Нового курса» Рузвельта. Человек небольшого роста и с холодными сероголубыми глазами, он доминировал над другими людьми своим гипнотически пронизывающим взглядом. По-птичьи склоняя голову набок, он почти десять лет работал в коридорах и кабинетах Сената от имени Рузвельта, умело убеждая своих скептически настроенных южных коллег поддержать программу реформ президента. Наградой ему стало назначение в Верховный суд в 1941 году, но после того, как больше года просидел в том, что неугомонный Бирнс считал «мраморным мавзолеем» на Капитолийском холме, он оставил скамью подсудимых и устроился в качестве верховного военного мобилизатора в новом восточном крыле Белого дома. Расположение его кабинета служило, по словам одного из биографов, «мощным напоминанием о том, что он занимался президентским, а не бюрократическим бизнесом». «Ваше решение — это моё решение», — сказал ему Рузвельт. «Апелляции не будет. Для всех практических целей вы будете помощником президента», — так вскоре стали называть Бирнса. [1011] Хотя WPB продолжала существовать, её влияние ослабевало по мере того, как Бирнс превращал свой офис на восточном крыле в реальный командный центр мобилизационных усилий. К середине 1943 года Бирнс надежно держал в своих руках крупные рычаги экономической и политической власти. Спустя почти четыре года после вторжения Германии в Польшу и полтора года после Перл-Харбора американский мобилизационный механизм был наконец-то завершён.

Спор о целесообразности, приведший Бирнса на вершину власти на Потомаке, совпал с двумя другими событиями конца 1942 года: одно — вдоль Сены на севере Франции, другое — на замерзших берегах Волги, в глубине Советского Союза. Вместе эти события изменили саму природу мобилизационной программы, которой теперь руководил «помощник президента» Бирнс. 17 августа 1942 года Восьмая воздушная армия США совершила свой первый налет тяжелых бомбардировщиков на континентальную Европу. Эскадрилья из дюжины В–17 атаковала железнодорожные сортировочные станции близ Руана в низовьях реки Сены. Их бомбы нанесли минимальный ущерб, но само появление американских самолетов в воздухе над подконтрольной нацистам Европой ещё больше подогрело и без того неистовые амбиции сторонников воздушной войны. Вторым событием, имевшим гораздо более непосредственные последствия, стала Сталинградская битва — жестокое четырехмесячное испытание, в котором погибли десятки тысяч немецких и советских войск, прежде чем в феврале 1943 года измученные немцы наконец-то сдались. Сталинград, как и любая другая битва, стал поворотным пунктом гитлеровской войны. Она переломила ход восемнадцатимесячного русского наступления вермахта и позволила Советам перехватить инициативу. Сталинград не развеял все тревоги по поводу конечных военных и политических целей России, но он навсегда развеял сомнения в её способности выжить. В высших эшелонах американского правительства Сталинград также помог принять важнейшее стратегическое решение.

В основе маниакального безумия мобилизационных усилий первого года лежали предположения, заложенные в Программе победы 1941 года. Она предусматривала крах России и, как следствие, необходимость создания огромных американских сухопутных сил, состоящих из 215 дивизий. Практические ограничения на американское производство, которые обнажил спор о целесообразности, в сочетании с хрупким обещанием Руана успешной воздушной войны и убедительной демонстрацией Сталинградом русской стойкости, теперь заставили основательно пересмотреть предпосылки программы победы. В конце 1942 года армейские планировщики начали сокращать свои оценки будущих потребностей в войсках — сначала до ста дивизий, затем до девяноста, т. е. до цифры, которая к лету 1943 года была твёрдо утверждена в качестве верхнего предела потребностей армии. «Стратегической основой для такого вывода, — пишет официальный армейский историк Морис Матлофф, — отчасти была демонстрация советскими армиями своей способности сдержать немецкое наступление. Другим важным фактором, скрашивающим стратегическую картину, была улучшающаяся перспектива завоевания превосходства в воздухе над континентом. Эти события окончательно сделали устаревшими первоначальные оценки Программы Победы 1941 года». Экономической основой для этого вывода стало ощущение экономических ограничений, которые наложил спор о целесообразности. С так называемой «авантюрой с девяноста дивизиями» логика стратегии Рузвельта «арсенал демократии» полностью созрела. Американские военные планировщики теперь безвозвратно приняли концепцию войны машин, а не людей. Как пишет Мэтлофф, «Девяностодивизионная игра» закрепила основной американский стратегический принцип, который до конца 1942 года был надеждой, но все ещё несколько неуверенной: «что самым большим материальным активом, который Соединенные Штаты принесли коалиции во Второй мировой войне, был производственный потенциал их промышленности». Теперь Соединенные Штаты стремились иметь на вооружении не подавляющие по численности сухопутные войска, а относительно небольшие. Эти силы должны были рассчитывать на боевой вес не за счет массы живой силы, а за счет максимально возможной механизации и мобильности. Создание меньшей армии должно было компенсироваться созданием гигантской, тяжелой воздушной армии: бомбардировщики в фантастическом количестве, которые в конечном итоге должны были нести бомбы невообразимой разрушительной силы. [1012]

РЕШЕНИЕ О ДЕСЯТИ РАЗДЕЛЕНИЯХ, хотя и решило ключевой вопрос о размерах военного ведомства, которое создавала нация, принесло лишь частичное решение проблемы кадровой политики. Боги войны требовали людей, но какие именно люди были наиболее нужны, где и когда, в каком количестве и, что самое загадочное, в форме или в комбинезоне, с винтовкой или за станком — эти вопросы не находили простых ответов в первый год войны. Так же, и даже дольше, решался и смежный вопрос о том, в какой степени женская сила может занять место мужской, будь то в вооруженных силах или на производстве. Загадка трудовых ресурсов зеркально отражала недоумения, связанные с распределением материалов, но такое решение, как План контролируемых материалов, было не так легко навязать людям, как это было сделано с критическими металлами. Разделение обязанностей между Военной комиссией по трудовым ресурсам (ВКС) и Системой избирательной службы ещё больше усложняло ситуацию.

Согласно первоначальному Закону об избирательной службе 1940 года, было зарегистрировано около шестнадцати миллионов мужчин в возрасте от двадцати одного до тридцати шести лет. Поправки, внесенные в последующие два года, расширили возрастные рамки с восемнадцати до шестидесяти пяти лет, в результате чего к концу 1942 года было зарегистрировано около сорока трех миллионов человек. По любым меркам это был огромный кадровый резерв, с которым среди основных воюющих сторон могли соперничать только русские. Но военным не нужны были мужчины старше сорока пяти лет, и они предпочитали брать только тех, кому не исполнилось двадцати шести. Эти соображения мгновенно сократили число годных к военной службе до менее чем тридцати миллионов человек, и это число ещё больше уменьшилось, когда были учтены потребности гражданской рабочей силы, семейное положение, физические, умственные и образовательные отклонения. В первые месяцы войны все попытки разобраться в этих противоречивых требованиях приводили к путанице и компромиссам. Программам по призыву в армию и трудоустройству в промышленности явно не хватало координации, эффективности и, что особенно важно, справедливости.