Чтение онлайн

Утром 20 января 1945 года Франклин Рузвельт впервые за четыре месяца вставил свои больные ноги в тяжелые стальные скобы. Его на колесах доставили к южному портику Белого дома, он с трудом поднялся с кресла с помощью своего сына Джеймса и ухватился за пюпитр, чтобы произнести свою четвертую инаугурационную речь, самую короткую в американской истории — всего 573 слова. «Мы поняли, что должны жить как люди, а не как страусы», — сказал он. «Мы не сможем добиться прочного мира, если будем подходить к нему с подозрением и недоверием — или со страхом». Перфектная церемония завершилась в считанные минуты. Когда президент удалялся, наблюдатели отмечали его бледность и исхудалость. С предыдущего лета он похудел почти на двадцать пять фунтов. Джеймс откровенно сказал ему, что он выглядит как черт. Когда президентская партия вернулась в Белый дом, Рузвельт усадил сына за стол, чтобы рассказать о своём завещании и о похоронных инструкциях, которые он положил в сейф Белого дома. Он не стал рассказывать, что десятью месяцами ранее кардиолог Говард Г. Бруенн поставил ему диагноз «гипертония, гипертоническая болезнь сердца и недостаточность левого желудочка». Говоря простым языком, Бруенн охарактеризовал здоровье президента как «ужасное». Но, как и в случае с параличом, Рузвельт делал все возможное, чтобы не замечать своего сердечнососудистого заболевания. Хотя Бруенн убеждал его сократить рабочий день до нескольких часов, президент скрывал от окружающих тяжесть своего состояния, не задавал вопросов своему врачу и старался вести себя на публике так, как будто в его жизни ничего не изменилось. [1274]

Через два дня после инаугурации Рузвельт отправился в подвал Бюро гравировки и печати, расположенный всего в нескольких кварталах от Белого дома. На подземной ветке, построенной для того, чтобы бюро могло тайно перевозить только что отпечатанные деньги, его ждал специально оборудованный вагон президента — «Фердинанд Магеллан», 140-тонный бронированный пульмановский вагон, оснащенный трехдюймовыми окнами из пуленепробиваемого стекла, водонепроницаемыми дверями и тремя аварийными люками, приспособленными для подводных лодок. Фердинанд Магеллан с грохотом отчалил, доставив президента в Норфолк, штат Вирджиния. Там он сел на тяжелый крейсер USS Quincy и взял курс на средиземноморский остров Мальта, где 2 февраля встретился с Черчиллем. Двум лидерам предстоял семичасовой перелет в Ялту, в советский Крым, где их ждал Сталин. По словам Рузвельта, во время морского путешествия он спал по десять часов в сутки, но все равно не чувствовал себя отдохнувшим.

Мальта — это не Каир, который был полноценным англо-американским плацдармом для исторической встречи трех держав, последовавшей в Тегеране. Рузвельт пробыл на острове менее двадцати четырех часов, осмотрел несколько достопримечательностей и провел мало времени с Черчиллем. Отсутствие подготовки к предстоящей встрече со Сталиным вызвало беспокойство у министра иностранных дел Великобритании Энтони Идена. «Мы собираемся на решающую конференцию, — жаловался он Гарри Хопкинсу на Мальте, — и до сих пор не договорились ни о том, что будем обсуждать, ни о том, как вести дела с Медведем, который наверняка знает своё мнение». [1275]

2 февраля в сопровождении истребителей та же «священная корова», что везла президента в Тегеран, доставила Рузвельта с Мальты на аэродром в Саках, на черноморском полуострове Крым. Под тремя палатками на краю посадочной площадки русские устроили приветственный обед из горячего чая, копченой осетрины, икры и чёрного хлеба. Рузвельт пересел в автомобиль; через пять часов и восемьдесят миль убогой дороги он наконец добрался до заброшенного царского курорта Ливадийского дворца, расположенного неподалёку от Ялты, где состоялась вторая и последняя в военное время встреча Большой тройки партнеров по Великому союзу. Лорд Моран, врач Черчилля, внимательно наблюдал за Рузвельтом. «На взгляд врача, — отметил Моран, — президент выглядит очень больным человеком…Я даю ему всего несколько месяцев жизни». [1276]

На повестке дня в Ялте доминировали четыре вопроса: порядок голосования и правила членства в Организации Объединенных Наций, новой международной организации, одобренной в общих чертах в Думбартон-Оукс в Вашингтоне осенью 1944 года; судьба Восточной Европы, в частности Польши; отношение к побежденной Германии; участие СССР в войне против Японии. Все эти вопросы «большая тройка» затронула в Тегеране, чуть более года назад. Тогда речь шла в основном о военных вопросах. В Ялте, за частичным исключением вступления СССР в азиатскую войну, обсуждение будет касаться в основном политических вопросов. Если Тегеран во многом был репетицией Ялты, то Ялта, в свою очередь, заложила основу для зарождения международного режима, который стал известен как холодная война.

Рузвельт начал работу в Ялте так же, как и в Тегеране, встретившись со Сталиным для личной беседы перед первым пленарным заседанием конференции 4 февраля. Все ещё надеясь завоевать доверие Сталина и склонить Советский Союз к совместной роли в послевоенном мире, он снова постарался быть вкрадчивым по отношению к советскому диктатору. Как и в предыдущий раз, этот гамбит заставил президента сказать несколько удивительных вещей; однако это оказалось недостаточным мотивом для того, чтобы он заговорил о некоторых других вещах, в частности о Манхэттенском проекте.

Во время перелета с аэродрома в Саках, отметил Рузвельт, он был поражен разрушениями, которые немцы произвели в Крыму. Видя эти разрушения, он стал «более кровожадным по отношению к немцам, чем был год назад», — объявил Рузвельт. Он «надеялся, что маршал Сталин снова поднимет тост за расстрел 50 000 офицеров германской армии». [1277] Сталин ответил, что разруха на Украине ещё хуже. Затем, как и в Тегеране, последовал обмен мнениями о слабости французов и самодовольных заблуждениях Де Голля. Рузвельт незаслуженно добавил несколько колкостей в адрес британцев — «своеобразного народа», как он их назвал. Затем настало время перейти в главный зал заседаний. Рузвельт не упоминал Сталину о проекте атомной бомбы, да и не собирался упоминать.

Сталин сразу же задал тон обсуждениям недели. Он был уверен в себе, напорист, требователен, язвителен. Иногда он нетерпеливо вышагивал за своим креслом, пока говорил. Что касается Рузвельта, то Иден находил его «расплывчатым, свободным и неэффективным». [1278] В военном отношении у Сталина были все козыри. Красная армия захватила Румынию, Болгарию, Венгрию, Польшу и Восточную Пруссию и с боями подошла к Берлину на расстояние нескольких миль. Западные союзники, тем временем, ещё не перешли Рейн. Они едва оправились от Арденнского контрнаступления — и то лишь с помощью, как заметил Сталин, ускоренного советского зимнего наступления, которое не позволило Гитлеру усилить свои войска в «Дуге».

Теперь Сталин стремился воплотить своё с таким трудом завоеванное военное преимущество в постоянные политические успехи. Здесь, как и на протяжении всей войны, отмечал позже Бернард Монтгомери, «Сталин почти не допускал ошибок; у него была четкая политическая стратегия, и он неустанно проводил её в жизнь». [1279] Тема Организации Объединенных Наций была наименее сложной из всех тем, стоявших на столе в Ялте, хотя и не без трудностей. Сталин добивался однодержавного вето в Совете Безопасности ООН, что было вполне разумным требованием, и двух дополнительных советских голосов в Генеральной Ассамблее для советских республик Украины и Белой России, соответственно, — прозрачно неразумная попытка набиваться в Ассамблею в пользу СССР. Стремясь угодить, Рузвельт с готовностью удовлетворил первое советское требование, но лишь с неохотой — второе.

В отношении Польши Сталин был непреклонен. В Тегеране Рузвельт заявил, что не возражает против смещения польского государства на запад, уступив Советскому Союзу большую часть восточной Польши и передвинув западную границу Польши на линию рек Одер и Нейсе. Но теперь Сталин хотел большего — не большей территории, а более жесткого политического контроля над послевоенным польским правительством. Для русских, говорил Сталин, Польша «была вопросом чести и безопасности», даже «вопросом жизни и смерти».

С лета 1944 года русские спонсировали временное польское правительство, в котором преобладали коммунисты и которое временно находилось в восточном польском городе Люблине. «Люблинские поляки» боролись за признание в качестве законного правительства освобожденной Польши с «лондонскими поляками», конкурирующим правительством в изгнании, проживавшим в британской столице и пользовавшимся, пусть и неохотно, поддержкой англичан и американцев. Именно для уничтожения элементов, связанных с лондонскими поляками, Сталин в 1940 году приказал уничтожить тысячи пленных офицеров польской армии в оккупированном советскими войсками Катынском лесу под Смоленском, а затем в 1944 году приказал Красной армии задержаться на берегах Вислы, чтобы немцы могли кроваво подавить Варшавское восстание. Теперь люблинские поляки, говорил Сталин, поддерживали в Польше упорядоченное гражданское правительство, в то время как лондонские поляки разжигали вооруженное сопротивление Красной армии. Партизаны, поддерживаемые лондонскими поляками, по его обвинению, убили более двухсот советских солдат. «Мы хотим спокойствия в нашем тылу», — сказал Сталин. «Мы будем поддерживать то правительство, которое обеспечит нам спокойствие в тылу… Когда я сравниваю то, что сделали агенты люблинского правительства, и то, что сделали агенты лондонского правительства, я вижу, что первые — хорошие, а вторые — плохие». [1280]