Чтение онлайн

На следующий день, когда съезд официально ратифицировал билет, у Рузвельта случился приступ в Сан-Диего, когда он готовился наблюдать за учениями по высадке морской амфибии в Кэмп-Пендлтоне. Никто из окружения президента не был поставлен в известность. Рузвельт пришёл в себя, произнёс по радио речь о принятии его кандидатуры и поднялся на борт военно-морского судна, чтобы встретиться с МакАртуром и Нимицем на Гавайях для обсуждения стратегии окончания войны на Тихом океане. Когда месяц спустя Трумэн вместе со своим товарищем по выборам обедал на южной лужайке Белого дома, он заметил, что рука Рузвельта дрожит так сильно, что он не может налить сливки в свой кофе. Но в своей зажигательной речи 23 сентября старый мастер предвыборной кампании взбудоражил общенациональную радиоаудиторию энергичной защитой «Нового курса» и добродушным опровержением обвинений республиканцев в том, что он оставил свою собаку Фалу на Алеутском острове и отправил за ней эсминец ВМС. Фала, сказал президент, был скотти, и «его шотландская душа была в ярости» от такой необоснованной клеветы республиканцев. «С тех пор он уже не тот пес», — с насмешливой серьезностью сказал Рузвельт. «Я привык слышать злобную ложь в свой адрес», — сказал он. «Но я думаю, что имею право возмущаться и возражать против клеветнических заявлений о моей собаке». Этим ловким движением Рузвельт пресек большую часть шепотков о том, что он потерял свою физическую и умственную бодрость и политическое чутье. [1264]

В ноябре, в третий раз в истории, американские президентские выборы проходили в военное время. Как и в 1812 и 1864 годах, избиратели переизбрали главнокомандующего, хотя победа Рузвельта была наименьшей в его истории: 25,6 миллиона голосов против 22 миллионов у Дьюи, 432 против 99 в Коллегии выборщиков. Демократы получили всего двадцать мест в Палате представителей и сохранили своё большинство в Сенате со счетом 56–38. К радости Рузвельта, несколько изоляционистов потерпели поражение, включая его собственного конгрессмена Гамильтона Фиша. Однако в ходе кампании доминировали внутренние вопросы. Рузвельт победил, потому что убедительно представил себе процветающее будущее, которого американцы жаждали после войны, — будущее, полное рабочих мест, домов, машин и прочих плодов достатка. «Он обещал то, что демонстрировала реклама военного времени», — пишет историк Джон Мортон Блюм. «Он обещал то, чего, согласно опросам, хотели люди. Он обещал такое общество, в которое хотели вернуться солдаты».

Растянувшись на кровати в номере отеля в Канзас-Сити, Трумэн слушал результаты выборов, думал о будущем и доверился другу. «Он знал, — вспоминал друг, — что станет президентом Соединенных Штатов, и я думаю, что это просто напугало его до смерти». [1265]

КОМПАНИЯ Roosevelt-Truman Ticket явно извлекала выгоду из процветания военного времени. Кроме того, он стал бенефициаром благоприятных новостей с фронтов. Незадолго до дня выборов военно-морской флот разгромил японцев в последней великой морской дуэли войны в заливе Лейте, МакАртур в торжественной обстановке сошел на берег Филиппин, а первые американские войска вошли в Германию. Американцы молились за своих сыновей и возлюбленных и гордились их победами, но расстояние и цензура сговорились оградить американцев, живущих в тылу, от необходимости смотреть в лицо битве. Военно-морской флот ждал целый год, чтобы опубликовать фотографии разрушений в Перл-Харборе, и на них были видны только дымящиеся обломки, а не человеческие жертвы. Только в сентябре 1943 года, обеспокоенное ослаблением боевого духа гражданского населения, военное министерство разрешило самому популярному американскому журналу Life опубликовать первые фотографии погибших военнослужащих. «Здесь лежат три американца», — гласила надпись рядом с поразительным изображением мертвых, распростертых на песке пляжа Буна в Новой Гвинее. [1266] Но по большей части американцы дома видели на фотографиях и в фильмах солдат в образе бойких героев или исхудавших, но не сломленных воинов. Они читали в репортажах военных корреспондентов, таких как Эрни Пайл, Джон Стейнбек или Джон Херси, о молодых людях, которые были здоровыми, всеамериканскими мальчишками, мягкосердечными прислужниками для нуждающихся детей, летними солдатами, которые хотели только одного — вернуться домой, как один из них знаменито сказал Херси, «за куском черничного пирога». Но правда может быть совсем другой. «Именно в том, о чём не говорится, — размышлял позднее Стейнбек, — кроется неправда». [1267] «Какую войну, по мнению мирных жителей, мы вели?» — спросил один корреспондент после войны. «Мы хладнокровно расстреливали пленных, уничтожали госпитали, обстреливали спасательные шлюпки, убивали или плохо обращались с мирными жителями, добивали вражеских раненых, бросали умирающих в яму вместе с мертвыми, а на Тихом океане варили плоть с вражеских черепов, чтобы сделать украшения для стола возлюбленных, или вырезали из их костей открывалки для писем». [1268]

О самом большом ужасе войны — гитлеровской кампании геноцида против евреев Европы — американцы тоже мало что понимали. Они знали некоторые факты, но факты не обязательно означали понимание, особенно для народа, столь милосердно укрытого от самых суровых страданий войны. В августе 1942 года Герхарт Ригнер, представитель Всемирного еврейского конгресса, сообщил американским чиновникам в Швейцарии, что Германия начала массовое уничтожение евреев на территориях, находящихся под контролем нацистов. Американцы отнеслись к этому скептически, помня о зверствах, которые британские пропагандисты фабриковали во время Первой мировой войны. Тем не менее они направили сообщение Ригнера в Вашингтон, отметив, что оно имеет «признаки военного слуха, навеянного страхом». Но вскоре поступили новые доказательства, и 8 декабря 1942 года Рузвельт созвал американских еврейских лидеров в Белый дом и мрачно сообщил им, что у правительства теперь есть «доказательства, подтверждающие ужасы, о которых вы говорили». Никто ещё не понимал, до какой степени систематически происходили убийства в специально построенных лагерях смерти. Но теперь было ясно, что перед Вашингтоном стоит вопрос не о предоставлении убежища беженцам, а о спасении заключенных, запертых в машине смерти. Как осуществить спасение? Для страны, которая ещё не высадила ни одного солдата на европейском континенте, вариантов было немного. Рузвельт все же убедил Черчилля и Сталина присоединиться к нему в заявлении от 17 декабря 1942 года о том, что союзники намерены по окончании войны судить «военных преступников» в официальных судах по закону — это истоки послевоенных трибуналов, созванных в Нюрнберге и Токио. [1269]

Американские еврейские группы публиковали то, что знали, а основная пресса сообщала скудные новости о Холокосте. Правительство тем временем искало эффективную политику. В апреле 1943 года Рузвельт созвал на Бермудских островах Конференцию по делам беженцев, но она провалилась из-за отказа Великобритании даже обсуждать Палестину в качестве места назначения для евреев, которые могли бы каким-то образом вырваться из рук нацистов. Несколько месяцев спустя неспокойный сателлит Германии — Румыния — вновь заговорил о выкупе семидесяти тысяч румынских евреев, но поскольку предполагалось, что местом их назначения будет Палестина, Государственный департамент уступил пожеланиям Великобритании и тихо похоронил румынское предложение. Когда чиновники казначейства узнали, наконец, о явно преднамеренном препятствии со стороны Госдепартамента, они составили доклад для своего шефа, единственного еврея в кабинете Генри Моргентау. Его название кричало о возмущении: «Доклад секретарю о попустительстве этого правительства убийству евреев». Он был датирован 10 января 1944 года. К тому времени миллионы европейских евреев уже погибли.

По настоянию Моргентау 22 января Рузвельт учредил Совет по делам беженцев (War Refugee Board, WRB), получив инструкции делать все, что в его силах, но не надеясь, что он сможет сделать многое. Восемь месяцев спустя Совет доставил 982 беженца, большинство из которых были евреями, сумевшими пробраться в оккупированную Италию, в лагерь беженцев близ Освего, штат Нью-Йорк. Журналист И. Ф. Стоун назвал это «своего рода символической платой за порядочность, выгодным процветанием гуманизма». [1270]

Вскоре появились возможности для ещё большего расцвета. В марте 1944 года Гитлер оккупировал Венгрию — ещё один сателлит, ставший беспокойным из-за того, что ход войны повернулся против его немецкого союзника, и дом для самой большой нетронутой еврейской общины в Европе, около 750 000 душ.

Оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман вскоре прибыл в Будапешт, чтобы применить к венгерским евреям «Окончательное решение». В то время как Эйхман приказал начать массовые депортации в Освенцим, ВРБ отправил в Венгрию Рауля Валленберга под шведским дипломатическим прикрытием. С помощью подкупа и смелости он спас тысячи евреев. WRB также организовала выпуск листовок с угрозой судебного преследования Эйхмана и его сообщников за военные преступления и побудила нью-йоркского кардинала Фрэнсиса Спеллмана записать радиопередачу, напоминающую венграм-католикам, что преследование евреев «прямо противоречит» церковной доктрине. Эйхман предложил прекратить депортации и обменять до ста тысяч евреев на десять тысяч грузовиков, которые, как он обещал, будут использоваться только на восточном фронте. Советы заподозрили, вероятно, правильно, что это была уловка одиннадцатого часа, чтобы расколоть Большой союз и подготовить почву для сепаратного мира на западе. Сделка провалилась, но в целом инициативы ВРБ в Венгрии, возможно, спасли от газовых камер около двухсот тысяч евреев.

В разгар венгерских депортаций двое заключенных чудом спаслись из Освенцима и принесли на Запад одно из первых свидетельств, раскрывающих ошеломляющие масштабы и хладнокровную эффективность Холокоста. Даже с этими свидетельствами в его масштабы невозможно было поверить. Тем не менее WRB представила помощнику военного министра Макклою рекомендацию о том, что лагерь смерти Освенцим должен быть выведен из строя бомбами, даже если бомбы убьют часть еврейских заключенных. Макклой отверг эту идею. Атака на Освенцим, сказал он WRB, «может быть осуществлена только путем отвлечения значительной воздушной поддержки, необходимой для успеха наших сил, участвующих сейчас в решающих операциях в других местах». В более позднем послании Макклой ввел в заблуждение, добавив, что «цель находится за пределами максимальной дальности действия средних бомбардировщиков, пикирующих бомбардировщиков и истребителей, находящихся в Великобритании, Франции или Италии. Использование тяжелой бомбардировки с британских баз потребовало бы пролета без сопровождения около 2000 миль над вражеской территорией». [1271]

На самом деле американские тяжелые бомбардировщики, сопровождаемые дальними P–51 Mustang, уже несколько раз атаковали окрестности Освенцима. Два соображения могут помочь объяснить очевидно бессердечное решение Макклоя. Во-первых, запрос на WRB поступил как раз в тот момент, когда прорыв в Нормандии сулил заманчивую перспективу того, что война закончится через несколько месяцев, возможно, недель. Макклой вполне мог прийти к выводу, что спасение через победу более вероятно, чем спасение через единичные действия в глубине Польши.

Но второй фактор, возможно, сыграл не меньшую роль: Неспособность Макклоя, которую разделяли многие его соотечественники, представить себе всю грандиозность Холокоста. В декабре 1944 года Макклой сказал А. Леону Кобовицки, сотруднику Всемирного еврейского конгресса: «Мы одни. Скажите мне правду. Вы действительно верите, что все эти ужасные вещи произошли?». Даже тогда, вспоминал Кобовицки, «он не мог осознать ужас разрушений». [1272]

Не могли этого сделать и другие. Летом 1943 года судья Верховного суда Феликс Франкфуртер, вероятно, самый выдающийся американский еврей и преданный сионист, отправился в польское посольство в Вашингтоне, чтобы встретиться с польским социалистом Яном Карским, ещё одним беглецом из лагеря смерти. Когда Карский закончил рассказывать о том, что он видел в Белжеце, Франкфуртер в течение десяти минут ходил в мрачном молчании. «Я не могу вам поверить», — сказал он наконец Карскому. «Феликс, вы не можете сказать этому человеку в лицо, что он лжет», — вмешался польский посол. «Я не говорил, что этот молодой человек лжет», — ответил Франкфуртер. «Я сказал, что не могу ему поверить. В этом есть разница». Франкфуртер вытянул обе руки и замахал ладонями. «Нет, нет», — сказал он и вышел. [1273]

Американцам повезло в войне, необычайно повезло в мире, который обрушил невыразимые кары на многие миллионы других людей. Но удача может быть отцом невинности, а мир, который создавала война, не был местом для невинных, независимо от того, какую часть его они, казалось, могли унаследовать.