Чтение онлайн

Позднее наблюдатели усмотрели в этих словах намек на намерение Рузвельта баллотироваться на третий президентский срок. Независимо от того, была ли эта цель уже сформирована в сознании президента, в «Беседе у камина» он затронул ноту, согласующуюся с тем, что он говорил со времени своей второй инаугурационной речи: достижения «Нового курса», не говоря уже о перспективах его продления, оказались под угрозой из-за консервативной реакции.

День выборов обнажил всю глубину этой реакции и опасность, которую она таила в себе. На Юге Рузвельт потерпел полный провал в своих попытках либерализовать Демократическую партию. Он преуспел лишь в том, что ещё больше оттолкнул от себя руководство Демократической партии Юга. Джордж в Джорджии и Смит в Южной Каролине были решительно переизбраны, как и Тайдингс в Мэриленде. Все они осуждали Рузвельта как заносчивого янки-карпетбагера. Джордж назвал атаку президента на Барнсвилл частью «второго марша через Джорджию». Смит стоял перед статуей героя Конфедерации Уэйда Хэмптона и заявлял, что «ни один человек не посмеет прийти в Южную Каролину и пытаться диктовать сыновьям тех людей, которые высоко держали руки Ли и Хэмптона». На вопрос после выборов, не был ли Рузвельт своим злейшим врагом, Смит ответил: «Нет, пока я жив». Осматривая обломки своих предвыборных вылазок на Юг, Рузвельт хмуро размышлял: «Нужно много-много времени, чтобы привести прошлое в соответствие с настоящим». [599]

В других странах рузвельтовские либералы падали, как валежник под напором консервативного ветра. Маверик проиграл в Техасе. Как и Эрл в Пенсильвании и Мерфи в Мичигане. Как и кандидат в конгресс от демократов в округе, включавшем Флинт, что стало горьким финалом драмы с посиделками. Губернатор Нью-Йорка Леман с трудом выдержал вызов молодого окружного прокурора Томаса Дьюи. Республиканцы добились самых больших успехов с 1928 года. Они завоевали тринадцать губернаторских постов, удвоили свои силы в Палате представителей и получили восемь новых мест в Сенате. Выборы стали унизительным упреком президенту и нанесли нокаутирующий удар по «Новому курсу». Поразительно, но огромная гора политического капитала, накопленного Рузвельтом в 1936 году, была сведена на нет всего за два года. Он надеялся использовать этот капитал, чтобы превратить Демократическую партию в партию «Нового курса», а Соединенные Штаты — в страну «Нового курса». Но Юг оказался настроен против «Нового курса» и против Рузвельта как никогда, а за пределами Юга республиканцы сильно подорвали силы демократов.

Консервативная коалиция в Конгрессе теперь обладала достаточной массой и мускулами, чтобы перейти в наступление. Взяв пример с Комитета гражданских свобод Ла Фоллетта, Комитет по антиамериканской деятельности конгрессмена от Техаса Мартина Диеса провел сенсационные публичные слушания, обвинив коммунистов во влиянии на рабочее движение, а также на различные проекты «Нового курса». Разоблачения Диеса помогли уничтожить Федеральный театральный проект в 1939 году, первый из нескольких агентств «Нового курса», которые были ликвидированы в последующие полдюжины лет. Обвинения в том, что WPA использовалась в политических целях в кампании по переизбранию Альбена Баркли в Кентукки, а также в других штатах, подтолкнули Конгресс к сокращению ассигнований и принятию Закона Хэтча, запрещающего федеральным служащим, включая работников федеральных проектов помощи, участвовать в политических кампаниях. Один репортер ещё больше подогрел настроения против ВПА, процитировав слова администратора ВПА Гарри Хопкинса, сказанные им в августе 1938 года: «Мы будем платить налоги и налоги, тратить и тратить, избирать и избирать». Хопкинс почти наверняка никогда не говорил ничего подобного, но эта фраза вызвала отклик у тех, кто был склонен ей верить, и спустя многие десятилетия критики «Нового курса» по-прежнему цитировали её как библейское писание. [600]

К концу 1938 года либеральные реформаторы повсеместно отступали. В преддверии следующего избирательного сезона 1940 года, отмечал один из наблюдателей, «Новый курс» «превратился в движение без программы, без эффективной политической организации, без огромной силы народной партии, стоящей за ним, и без кандидата». [601]

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ШАХ И МАТ шли рука об руку с политическим тупиком, о чём сокрушительно свидетельствовал возобновившийся экономический кризис. В мае 1937 года экономический подъем, продолжавшийся с 1933 года, достиг своего пика, но ещё не достиг уровня занятости 1929 года. К августу экономика снова начала ощутимо падать, а в сентябре — стремительно. В октябре фондовый рынок рухнул. Страшный призрак 1929 года снова стал преследовать страну. «Мы движемся прямо к новой депрессии», — предупредил Моргентау президента, и он оказался прав. [602] Ситуация ухудшалась с поразительной быстротой, затмив темпы экономического упадка, которые погубили Герберта Гувера. В течение нескольких недель акции потеряли более трети своей стоимости. Прибыль корпораций упала почти на 80%. Производство стали в последнем квартале года упало до одной четвертой от уровня середины 1937 года, что привело к 40-процентному снижению общего объема промышленного производства. В Детройте в начале 1938 года списки нуждающихся в помощи выросли в четыре раза по сравнению с 1937 годом. Профсоюзная организация, вновь подорванная слабеющей экономикой, остановилась. К концу зимы 1937–38 годов более двух миллионов рабочих получили уведомления об увольнении. Они увеличили и без того переполненные ряды безработных до более чем десяти миллионов человек, или 19 процентов рабочей силы, — цифры, вызывающие мрачное сравнение с гуверовскими годами.

Критики называли его «рецессией Рузвельта». Это была депрессия внутри депрессии, первый экономический спад с момента вступления Рузвельта в должность. Президент заплатил за это жесткую политическую цену на избирательных участках в 1938 году. Что послужило причиной? Не менее важно, что предпринял Рузвельт, имея перед собой пример Гувера и более четырех лет собственного опыта борьбы с депрессией?

Рецессия положила начало ожесточенным, продолжительным и, в конце концов, безумно бессодержательным политическим дебатам в администрации Рузвельта. Редко когда столько интеллектуальной и политической энергии тратилось с таким незначительным результатом. И все же своеобразный набор объяснений и ноздрей, которые оспаривались в этом эпизоде, и то особое равновесие, в котором они в итоге оказались, многое говорят о характере и историческом значении «Нового курса».

Возможно, спад отчасти объяснялся не более чем привычными ритмами делового цикла, которые диктовали неизбежное сокращение после четырех лет роста. Но в новой политизированной экономической атмосфере 1937 года, когда правительство, как никогда ранее, взяло на себя ответственность за экономические показатели, подобные объяснения не получили должного внимания.

Одна школа мысли возлагала вину за рецессию на антипредпринимательскую политику администрации или, что несколько более благожелательно, на неизбежные неопределенности, порожденные «сменой режима» правил экономической игры в рамках «Нового курса». Неоднократные бюджетные дефициты, растущее бремя регулирования, угрозы повышения налогов, рост стоимости рабочей силы и, самое главное, постоянная тревога по поводу того, какие ещё провокации для бизнеса готовит «Новый курс», — таков был аргумент, — подрывали доверие инвесторов и препятствовали вливанию капитала в новые предприятия. Доказательством этого тезиса служили цифры: чистый объем новых частных инвестиций в середине 1930-х годов составлял лишь одну треть от уровня десятилетием ранее. Короче говоря, капитал находился в спячке. Ламмот дю Понт объяснил, почему в 1937 году:

Эти взгляды были не просто достоянием консервативных деловых кругов. Они находили поддержку и в администрации. «У вас не может быть правительства, — писал бывший Брейн Трастер Адольф Берл, — вечно находящегося в состоянии войны со своим экономическим механизмом». Бизнес был деморализован, говорил Берл, и по понятным причинам: «Практически ни одна бизнес-группа в стране не избежала расследований или других нападок за последние пять лет… В результате моральный дух был подорван… Поэтому необходимо заставить эту группу взять себя в руки». [604] На заседании кабинета в начале ноября 1937 года министр финансов Моргентау и генеральный почтмейстер Фарли поставили президенту этот диагноз и умоляли его применить соответствующее средство: сбалансированный бюджет, а также общую разрядку в отношениях администрации с бизнесом. «О, ради Бога, Генри, — с досадой сказал Рузвельт Моргентау, — ты хочешь, чтобы я снова прочитал записи?» Особое значение, по мнению Фарли, имели коммунальные компании. Это были огромные капиталоемкие предприятия, способные генерировать огромные новые инвестиции в плотины, электростанции и линии электропередач, но они были выведены из равновесия Законом о холдинговых компаниях коммунального хозяйства от 1935 года, направленным на радикальную реструктуризацию отрасли. Не зная своего будущего, коммунальные компании подавили новые инвестиции до минимума. Они «потратили бы много денег», — сказал Фарли, — «если бы знали, куда идут». Рузвельт раздраженно ответил, что, по его мнению, коммунальные компании перекапитализированы и жаждут получить прибыль от раздутых оценок своих акций. «Каждый раз, когда вы что-то делаете для них, они хотят чего-то другого», — сказал Рузвельт. «Ни с кем из них вы ничего не добьетесь». [605]

В последующие недели Рузвельт высказывал предположение, что замедление роста инвестиций не объясняется экономическими причинами, а является частью политического заговора против него, «ударом по капиталу», призванным сместить его с поста и разрушить «Новый курс», вызвав очередной экономический кризис, который постигнет его судьба Гувера. Повторяя свою тактику в борьбе за «налог на богатство» в 1935 году и в избирательной кампании 1936 года, Рузвельт отрядил помощника генерального прокурора Роберта Джексона вместе с Икесом для произнесения серии резких речей в декабре 1937 года. Икес ополчился на Генри Форда, Тома Гирдлера и «Шестьдесят семей» (фраза, заимствованная из названия разоблачительной книги Фердинанда Лундберга), которые, по его мнению, составляли «живой центр современной промышленной олигархии, господствующей в Соединенных Штатах». Если их не контролировать, громогласно заявлял Икес, они создадут «фашистскую Америку большого бизнеса — порабощенную Америку». Джексон, в свою очередь, назвал спад частных инвестиций «всеобщей забастовкой — первой всеобщей забастовкой в Америке — забастовкой против правительства — забастовкой с целью принуждения к политическим действиям». Рузвельт даже распорядился провести расследование ФБР на предмет возможного преступного сговора в предполагаемой капиталистической забастовке, но оно не выявило ничего существенного. [606]

Теория заговора против забастовки капитала имела мало оснований, но, тем не менее, она нашла отклик у группы, которую стали называть просто «Новые курсовики». «Новые курсовики» были своего рода партией внутри партии, или, точнее, фракцией внутри администрации. В основном это были молодые люди, в основном протеже профессора права из Гарварда Феликса Франкфуртера, хотя время от времени они также пользовались покровительством Гарольда Икеса, Генри Уоллеса и Фрэнсиса Перкинса в кабинете министров и иногда Гарри Хопкинса в WPA и Марринера Экклза в Федеральной резервной системе. За исключением Уильяма О. Дугласа, возглавлявшего Комиссию по ценным бумагам и биржам, они были рассеяны по среднему звену федеральной бюрократии, занимая малозаметные должности, которые не соответствовали их влиянию: Томас Г. Коркоран в Финансовой корпорации реконструкции; Бенджамин В. Коэн в Национальном энергетическом комитете при Министерстве внутренних дел; Изидор Любин в Бюро трудовой статистики; Лаухлин Карри в Федеральной резервной системе; Мордекай Иезекииль в Министерстве сельского хозяйства; Леон Хендерсон в WPA; Джером Фрэнк в Комиссии по ценным бумагам и биржам. Их было от двух до трехсот человек, в основном молодые юристы и экономисты. Коркоран, талантливый спичрайтер и разработчик законодательных актов, а также тонкий политический тактик, был хитрым оператором, который дал определение зарождающемуся политическому типу «вашингтонский инсайдер». Как никто другой, он был лидером этой неформальной группы. Он также был их главным рекрутером, тесно консультируясь со своим наставником Франкфуртером, чтобы найти и разместить новые таланты. В его дом в Джорджтауне, который консервативные эксперты окрестили «Маленьким красным домиком», «новые курсовики» приходили, чтобы поесть, выпить и отточить свой ум в спорах.

Многие из «новых курсовиков» приехали в Вашингтон в первые дни правления Рузвельта. Это были талантливые и голодные молодые люди, для которых работа в правительстве в те смутные времена была лучшей, а возможно, и единственной возможностью получить работу. Но не только случайность трудоустройства связывала «новых курсовиков» вместе. Хотя они представляли широкий спектр мнений и иногда конфликтовали по поводу конкретной политики, их объединяли некоторые основные убеждения: глубокая подозрительность к бизнесменам и яростная вера в правительство как орган справедливости и прогресса. Некоторые из них винили в рецессии 1937 года, да и вообще во всех бедах десятилетия депрессии, коварное влияние «монополий», от зла которых надлежащим средством защиты было энергичное соблюдение антитрестовских законов. Для других NRA была воплощением мечты об огромном правительственном суперведомстве, которое могло бы навести порядок в огромном, кипящем, расточительном хаосе американского капитализма.