Чтение онлайн

От «Новых курсовиков» исходила аура юношеского очарования и политического идеализма, но к ним также примешивался сильный запах мандаринизма. Никто из них никогда не занимал выборных должностей. Они черпали своё вдохновение в таких книгах, как «Административный процесс» Джеймса Лэндиса (1938) и «Символы правительства» Турмана Арнольда (1935) и «Фольклор капитализма» (1937), которые утверждали необходимость создания более многочисленных и более мощных правительственных учреждений, управляемых техническими специалистами с широкими дискреционными полномочиями, которым будет поручено контролировать и настраивать все более сложную индустриальную экономику. Америке нужна была «религия правительства», заявил Арнольд в «Фольклоре капитализма». [607]

Прежде всего, многие из «новых курсовиков» с особым энтузиазмом восприняли новые экономические доктрины Джона Мейнарда Кейнса, опубликованные в 1936 году под названием «Общая теория занятости, процента и денег». Они сочли особенно убедительным утверждение Кейнса о том, что роль правительства в поощрении потребления, а не в прямом стимулировании инвестиций, является ключом к экономическому здоровью. Правительства, утверждал Кейнс, должны быть готовы поддерживать покупательную способность с помощью «компенсационной» фискальной политики, включая крупные государственные займы, чтобы компенсировать нисходящие колебания делового цикла. С этой точки зрения дефицит государственного бюджета был необходимым и мощным инструментом восстановления экономики, а не признаком недобросовестной работы фискальных органов. Соответственно, дефицит следует смело брать на вооружение, не стесняясь и не извиняясь, если того требует случай. Этот совет, конечно, был самой возмутительной ересью среди ортодоксальных экономистов и по-прежнему оставался анафемой, по крайней мере в теории, для большинства государственных деятелей — в том числе, как оказалось, и для Франклина Рузвельта. Но новый экономический кризис 1937–38 годов, наступивший после почти десятилетия Великой депрессии, открыл поле для ересей всех видов, а «Новые курсовики» были не кто иные, как гетеродоксы.

Для своих защитников «Новые курсовики» были бескорыстными государственными служащими, паладинами общественных интересов, наследниками прогрессивной традиции, возлагавшей надежды на незаинтересованную экспертизу как на надежную защиту демократии в современном мире. Для их противников, таких как бывший администратор AAA Джордж Пик, они были «чумой молодых юристов», которые «перешли границу здравомыслия», высокомерными манипуляторами все более сложного и заумного правительственного аппарата, созданного «Новым курсом», в тайны которого мог проникнуть только этот новый класс светских священников. [608] Даже Гарри Хопкинс, их давний защитник, сказал о них в 1939 году, что «в этом городе есть люди, которые не хотят выздоровления… Есть много молодых парней, которые сидят и обсуждают все, но они не хотят выздоровления, потому что они хотят, чтобы правительство оставалось на верхней палубе». [609]

Неудивительно, что главную причину рецессии «новые курсовики» искали в правительственной политике, а лекарство — там же. В меморандуме, которому суждено было обрести статус своего рода «Никейского символа веры» новых курсовиков, Карри с помощью Хендерсона и Любина составил анализ рецессии и программу по её преодолению. Вместе они представили её президенту в начале ноября.

По мнению трех «новых курсовиков», в конце 1936 и начале 1937 года правительство совершило несколько экономических преступлений. Сначала Федеральная резервная система, необъяснимо обеспокоенная инфляцией даже в условиях высокой безработицы, сократила денежную массу путем стерилизации импорта золота и повышения резервных требований банков-членов. Затем произошел резкий разворот в фискальной политике федерального правительства. В 1936 году, во многом благодаря выплате ветеранских премий, на которые Рузвельт наложил вето, а также продолжающимся расходам на WPA и PWA, «Новый курс» влил в экономику почти 4 миллиарда долларов сверх налоговых поступлений. Этот дефицит, практически эквивалентный всему федеральному бюджету в 1933 году, стимулировал потребление и способствовал экономическому подъему. Но в 1937 году единовременная выплата бонусов исчезла, а новые, регрессивные налоги на социальное обеспечение отняли около 2 миллиардов долларов из национального дохода, не вернув ничего в виде пособий (первое из которых будет выплачено только в 1940 году). Хуже всего то, что Рузвельт, как всегда, беспокоился о сбалансированности бюджета. Желая сделать политическое заявление о том, что с окончанием депрессии можно сократить помощь, он летом 1937 года распорядился о глубоком сокращении расходов на WPA и PWA. За первые девять месяцев 1937 года федеральный бюджет был фактически в минусе, примерно на 66 миллионов долларов. Итак, дефицит государственного бюджета обеспечил подъем 1933–37 годов; сокращение дефицита вызвало рецессию; следовательно, утверждали «Новые курсовики», противоядие очевидно. Федеральное правительство должно возобновить масштабные расходы: Q.E.D.(Что и требовалось доказать).

Марринер Экклз, начальник Карри и ярый поборник расходов, позже описал судьбу этого аккуратного силлогистического анализа. На встрече в Белом доме 8 ноября 1937 года, вспоминал он, «основу дискуссии составил знаменитый ныне меморандум, подготовленный Изадором Лубиным, Леоном Хендерсоном и Лаухлином Карри, в котором говорилось о том, как сокращение государственных расходов способствовало возникновению рецессии. Было видно, что Рузвельт был впечатлен представленными ему аргументами». На последующей встрече во второй половине дня 10 ноября Рузвельт снова согласился с тем, что необходимо «возобновить государственные расходы, а не ограничивать их».

Но затем, к изумлению Экклза, вечером того же 10 ноября министр финансов Моргентау с явного благословения Рузвельта выступил перед аудиторией лидеров бизнеса в Нью-Йорке и пообещал сбалансированный бюджет — заявление, вызвавшее смех у некоторых его аудиторов. Но Экклза беспокоило не недоверие бизнесменов к обещанию сбалансированного бюджета. Дело было в том, что президент в один и тот же день «согласился на две противоречивые политики»: днём — на дефицит, а вечером — на сбалансированный бюджет. Эта хитрость привела Экклза к, по его признанию, «неблагородному» выводу. «Противоречия между дневной и вечерней позициями заставили меня задуматься, — вспоминал Экклз, — был ли „Новый курс“ всего лишь политическим лозунгом или Рузвельт действительно знал, что такое „Новый курс“». [610]

Чем был «Новый курс» — этот вопрос звучал на протяжении многих лет и ни разу не звучал так остро, как во время кризиса 1937–38 годов. И все же, к неустанному ужасу Экклза, Рузвельт с леденящей душу медлительностью продвигался к разрешению противоречий, обусловивших политику его администрации. В своём послании к специальной сессии Конгресса, созванной 15 ноября, президент почти не упомянул о рецессии. Ещё почти пять месяцев в администрации продолжались дебаты, в которых бюджетники противостояли транжирам, примирители бизнеса и строители доверия — регуляторам и разрушителям доверия. По словам историка Алана Бринкли, это была «напряженная идеологическая борьба — борьба между различными концепциями экономики, между различными взглядами на государство и между различными… политическими традициями… Это была борьба за определение души „Нового курса“». [611]

По иронии судьбы, победа в борьбе за душу «Нового курса» в конечном итоге не будет стоить многого, поскольку «Новый курс», истекающий кровью после судебной битвы и прикрытый новыми воинствующими консерваторами, уже готов был расстаться с призраком. Сама эта перспектива, усугубленная затянувшимся параличом администрации Рузвельта, когда 1937 год перешел в 1938-й, вызывала тревогу далеко за пределами Соединенных Штатов.

В широко разрекламированном открытом письме Рузвельту в 1933 году британский экономист Джон Мейнард Кейнс восхвалял американского президента как «попечителя тех в каждой стране, кто стремится исправить пороки нашего состояния путем разумного эксперимента в рамках существующей социальной системы. Если вы потерпите неудачу, рациональные перемены будут серьёзно подорваны во всём мире, и ортодоксы и революция останутся наедине». [612] Теперь, четыре года спустя, когда американская экономика сползала к краю катастрофы, потенциально ещё большей, чем в 1929 году, Кейнс снова написал президенту, на этот раз в частном порядке. «Я в ужасе, — признался он, — чтобы прогрессивные идеи во всех демократических странах не пострадали, потому что вы слишком легкомысленно отнеслись к риску для их престижа, который может возникнуть в результате неудачи, измеряемой в терминах немедленного процветания». Он высоко оценил реформы Рузвельта, упомянув сельскохозяйственную политику «Нового курса», Комиссию по ценным бумагам и биржам, поощрение коллективных переговоров и законопроект о заработной плате и рабочем времени. Но без восстановления экономики, опасался Кейнс, все эти и другие достижения будут утрачены.

Кейнс настаивал на том, что президент должен определить соотношение частных и государственных средств, которые могут быть мобилизованы для стимулирования экономики. Новые инвестиции в жилищное строительство, коммунальное хозяйство и железные дороги создадут рабочие места, принесут доход и восстановят жизнеспособность экономики за счет увеличения совокупного спроса. Но откуда должны были взяться деньги на эти новые инвестиции? Кейнс не скрывал своих предпочтений: «Инвестиции в промышленность должны все больше осуществляться под руководством государства». Он выступал за государственную собственность на коммунальные услуги, национализацию железных дорог и прямые субсидии на строительство «домов для рабочего класса», как в Великобритании. Жилье, прежде всего, по мнению Кейнса, «несомненно, является лучшим подспорьем для восстановления экономики» из-за большого и географически разбросанного потенциального спроса. «Я бы посоветовал положить большую часть ваших яиц в эту корзину», — призывал Кейнс. Но в случае с железными дорогами и коммунальными предприятиями, а следовательно, и другими отраслями, Кейнс признал, что в Америке «общественное мнение ещё не созрело» для государственной собственности. Поэтому, — резко спросил он, — «какой смысл гонять коммунальщиков по кругу каждую вторую неделю?». Бизнесмены, — заключил Кейнс, — «имеют иной набор заблуждений, чем политики, и поэтому нуждаются в ином обращении… Ошибочно думать, что они более аморальны, чем политики. Если вы заставите их быть угрюмыми, упрямыми, напуганными… то бремя нации не будет доставлено на рынок; и в конце концов общественное мнение изменит их точку зрения». [613]

Это был суровый материал, произнесенный с ноткой профессорского высокомерия, что не могло очаровать Франклина Рузвельта. Но это был и полезный материал, даже здравый, несмотря на убежденность Рузвельта в том, что Кейнс мало на что годен, кроме заумных, абстрактных теоретизирований. Советы британского экономиста четко указывали на двуединую политику: успокоить бизнес и тем самым оживить частные инвестиции, а тем временем «подкачать насос» значительными государственными расходами, особенно в сфере жилищного строительства. Такое сочетание государственного стимулирования потребления и возобновления частного капиталообразования представлялось разумной формулой для обеспечения долговременного и самоподдерживающегося восстановления экономики. Её логика со временем стала бы операционной основой «кейнсианской экономики». Концептуально эта формула не была сложной для понимания. Действительно, многие американские политики, такие как Экклз и даже, в некоторой степени, Герберт Гувер, уловили суть этих идей задолго до того, как Кейнс знаменито изложил их на бумаге. Если переиначить печально известную сентенцию Кейнса о том, что практические люди — всего лишь невольные рабы какого-нибудь почившего экономиста, то можно сказать, что многие экономисты в конечном счете просто надели мантию академической теории на практические веления инстинкта и необходимости. Несомненно, то, что мир в конце концов узнал под названием «кейнсианство», выросло из путаницы обстоятельств, политики и адаптации в той же степени, что и на страницах учебников. Так что же, в конце концов, сделал Рузвельт, который, как предполагается, был внимательным учеником обстоятельств, мастером политики и гением адаптации?

Ответ заключается в том, что он делал понемногу всего и много плохого. В апреле 1938 года он поддался на уговоры транжир и запросил экстренные ассигнования в размере около 3 миллиардов долларов. Многие историки назвали это решение первым дефицитом, сознательно созданным для стимулирования экономики. Но в экономике со 100 миллиардами долларов и более чем десятью миллионами безработных 3 миллиарда долларов были весьма скромной суммой, не намного большей, чем большинство предыдущих дефицитов «Нового курса», значительно меньшей, чем непреднамеренный дефицит 1936 года, и далеко не такой, как тот экономический толчок, который Кейнс считал необходимым для преодоления депрессии раз и навсегда. Более того, Рузвельт выбрал практически тот же момент, чтобы возобновить своё возмущение деловым климатом, создав так называемый Временный национальный экономический комитет (TNEC, с Леоном Хендерсоном в качестве исполнительного секретаря), которому было поручено провести, на фоне яркой огласки, совместное расследование «монополий», проводимое Конгрессом и исполнительной властью. Для пущей убедительности он назначил Турмана Арнольда главой Антитрестовского отдела Министерства юстиции. Арнольд расширил штат отдела с нескольких десятков юристов до почти трехсот. Они подали целый шквал антимонопольных исков, призванных не столько искоренить монополию, как позже объяснял Арнольд, сколько напомнить бизнесменам, как это сделал Теодор Рузвельт в начале века, что не они, а правительство обладает высшей властью. Что касается TNEC, то, по мнению Time, после трех лет расследования «можно было бы ожидать потрясающей критики. Вместо этого комитет установил на место ржавую пушку ВВ [и] пострелял по экономическим проблемам страны». [614]