Чтение онлайн

Более того, было вполне логично, что Конгресс должен стать плацдармом для этой оппозиции. В силу особенностей американской системы представительства, а также учитывая устойчивый сельский характер большей части американского общества, 54 из 96 сенаторов и 225 из 435 представителей были направлены в Конгресс преимущественно сельскими избирателями. И практически все представители, как городские, так и сельские, были недовольны активным расширением исполнительной власти Рузвельта. [584]

К 1937 году эта консервативная коалиция, сформировавшийся альянс демократов и республиканцев в Конгрессе, была весьма значительной и жаждала применить свои силы. У неё не было достаточных сил, чтобы перейти в наступление, но её возможности препятствовать, применяя своего рода законодательное вето, были грозными. Поэтому, когда в 1937 году Конгресс перехватил законодательную инициативу у президента, он практически не занимался законотворчеством. Воинствующее меньшинство в Конгрессе подражало тактике другого воинствующего меньшинства во Флинте и устроило законодательное сидение. Консерваторы уже заняли ключевые участки Капитолия в конце Пенсильвания-авеню. Как заводы Fisher die были для GM, так и председатели комитетов были для Конгресса: стратегические позиции, обладание которыми давало власть над всем предприятием, законотворчеством не меньше, чем производством автомобилей. И благодаря правилам старшинства представители и сенаторы от однопартийного Юга обладали непропорционально большой долей председательств в комитетах. Занимая эти ключевые места, они могли следить за тем, чтобы в 1937 году Капитолийский холм покидало очень мало законодательной продукции. Очередная сессия Конгресса в первой половине года была почти полностью поглощена борьбой в Суде и её продолжением — выбором Альбена Баркли из Кентукки вместо умершего лидера большинства в Сенате Джозефа Робинсона и утверждением назначения Хьюго Блэка в Суд. Национальный жилищный закон Вагнера-Стиголла, слабая мера, принятая в 1937 году, которая лишь робко поощряла развитие проектов общественного жилья, представляла собой единственный, бледный остаток духа «Нового курса», который так сильно пульсировал в палатах Капитолия всего несколько месяцев назад.

Разочарованный таким непродуктивным результатом, Рузвельт созвал Конгресс на специальную сессию 15 ноября. Президент вновь потребовал принять меры по законопроекту о реорганизации исполнительной власти, а также по новому фермерскому законопроекту (взамен утратившего силу AAA), по стандартам заработной платы и рабочего времени и по закону о создании региональных органов по управлению и разработке природных ресурсов — «семи маленьких TVA». Многим наблюдателям президент казался удрученным, обескураженным, вряд ли это был тот самый человек, который успокаивал страхи нации и окольцовывал легендарную специальную сессию «Ста дней» в 1933 году. «Президент демонстрирует напряжение», — отметил в своём дневнике Икес. «Он выглядит на 15 лет старше с момента инаугурации в 1933 году. Я не понимаю, как кто-то может выдержать то напряжение, которое он испытывает». [585] Как показали события, контраст с 1933 годом не мог быть более разительным. Когда 21 декабря специальная сессия закрылась, ни одна из мер Рузвельта не была принята.

Хуже того, в последние дни специальной сессии двухпартийная группа, в которой преобладали южные демократы, выпустила «Консервативный манифест» из десяти пунктов. В основном составленный сенатором Джосайей Бейли, он осуждал сидячие забастовки, требовал снижения федеральных налогов и сбалансированного бюджета, защищал права штатов, а также права частного предпринимательства против посягательств правительства и предупреждал об опасности создания постоянно зависимого социального класса. Для Рузвельта горьким плодом специальной сессии Конгресса стал этот взрыв «анти-Нового курса», а не принятие новых законов в стиле «Нового курса».

Манифест стал своего рода учредительной хартией современного американского консерватизма. Он стал одним из первых систематических выражений антиправительственной политической философии, которая имела глубокие корни в американской политической культуре, но до «Нового курса» существовала лишь в зачаточном состоянии. Тогда, как знаменито заметил Калвин Кулидж, большинство людей едва ли заметили бы, если бы федеральное правительство исчезло, но к концу 1930-х годов «Новый курс» начал изменять масштаб федеральных институтов и расширять сферу действия федеральной власти. Появление большого интервенционистского правительства, осуществленное в кризисной атмосфере серией агрессивных президентских инициатив, стало провоцировать мощную, хотя ещё и не вполне согласованную консервативную контратаку. Кристаллизация этой новой консервативной идеологии, как и «Новый курс», который ускорил её формирование, стали одним из долговременных наследий 1930-х годов.

Этот возрождающийся консерватизм собирал сторонников разных типов: Республиканские партизаны и другие, нервничающие по поводу исполнительной власти; менеджеры и владельцы недвижимости из среднего класса, опасающиеся новой напористости рабочей силы и роли федерального правительства в её развитии; инвесторы, обеспокоенные амбициями «Нового курса», направленными на повышение зарплат, снижение цен и увеличение налоговых поступлений от корпоративных прибылей; бизнесмены, возмущенные ростом федерального регулирования; все виды налогоплательщиков, обеспокоенных необходимостью нести бремя облегчения бремени; фермеры, страдающие от сельскохозяйственного контроля; и, что не менее важно, белые южане, тонко чувствующие любой возможный вызов расовой сегрегации.

Со времен Реконструкции твёрдый Юг был основополагающим электоратом Демократической партии. Особая расовая чувствительность Юга послужила в начале 1938 года поводом для ошеломляющей демонстрации силы избранных представителей этого региона, чтобы затормозить законодательный процесс и поставить точку в главе «Новый курс» в американской истории. Демократы Юга неохотно согласились на съезде своей партии летом 1936 года отказаться от правила большинства в две трети голосов при выборе кандидатов в президенты, которое традиционно давало Югу право эффективного вето на любого кандидата, признанного небезопасным по расовому вопросу. (Сенатор от Южной Каролины Эллисон «Коттон Эд» Смит покинул съезд, когда чернокожий священнослужитель произнёс призыв. «Ей-богу, он такой же чёрный, как расплавленная полночь!» взорвался Смит. «Убирайтесь с моей дороги. Это собрание дворняг — не место для белого человека!» — заявил он, уходя. «Я не хочу, чтобы за меня молился какой-нибудь синепузый сенегалец с длинными ногами». Смит вышел во второй раз, когда чикаговец Артур Митчелл, первый чернокожий демократ, избранный в Конгресс, поддержал кандидатуру Рузвельта). [586] Позднее в том же году подавляющий перевес Рузвельта на выборах подчеркнул тревожную истину, что президент-демократ может быть избран без единого голоса избирателей-южан. В 1937 году многие белые южане с тревогой наблюдали за тем, как Верховный суд подчинился воле Рузвельта, поставив под удар ещё один институт, который часто служил оплотом расового режима в регионе. По мере того как влияние Юга на федеральную исполнительную и судебную власть ослабевало, Конгресс становился особенно спорным полем битвы.

Напряженная линия борьбы сформировалась в апреле 1937 года, когда притихшая Палата представителей слушала, как представитель штата Мичиган Эрл Кори Миченер зачитывает сообщения прессы о жутком линчевании в Дак-Хилле, штат Миссисипи. Толпа захватила двух чернокожих мужчин в наручниках у шерифа округа Вайнона, приковала их к дереву, изуродовала их тела паяльными лампами, застрелила их из дробовика, облила трупы бензином и подожгла. Это был лишь последний случай в тошнотворном параде линчеваний, унесших более ста жизней с 1930 года, и все они были ужасающими свидетельствами того, какой ценой — кровью и слезами — поддерживался сегрегационный порядок на Юге. Три дня спустя Палата представителей положительно проголосовала за законопроект о борьбе с чипированием, впервые представленный в 1934 году. Законопроект устанавливал федеральные штрафы для сотрудников местных правоохранительных органов, нарушающих правила предотвращения линчевания, и предусматривал федеральное преследование линчевателей, если местные власти оказывались не готовы к этому. Для южан этот законопроект развенчал все их худшие опасения, связанные с возрождением эпохи Реконструкции. Реконструкция не была историческим прошлым, как считали многие белые южане. Это было живое и гнойное воспоминание, искаженный образ которого — мстительные северные интервенты и коррумпированные чернокожие законодатели — укрепился в народном сознании благодаря таким фильмам, как нашумевшее «Рождение нации» Д. У. Гриффита, снятое поколением раньше, и постоянному потоку сомнительных, но весьма влиятельных научных работ историка Уильяма А. Даннинга и студентов, которых он обучал в Колумбийском университете. Возбужденные перспективой нового вмешательства федеральных властей в расовую систему Юга, все представители Юга, кроме одного, Мори Маверика из Техаса, проголосовали отрицательно по законопроекту о борьбе с разбоем.

В Сенате, с его традицией неограниченных дебатов и, соответственно, возможностью филибастера, Юг выстроил свою главную линию обороны. Представитель Северной Каролины Бейли определил позицию южан: «Предлагаемый законопроект о линчевании, — писал он, — является предтечей политики, тщательно культивируемой агитаторами, не с целью предотвращения линчевания, а с целью введения политики федерального вмешательства в местные дела. За законопроектом о самосуде незамедлительно последует законопроект о гражданских правах, составленный по образцу законопроекта, который Тад Стивенс пытался навязать Югу… Я предупреждаю вас, — грозно заявил Бейли, фигурально кивнув на Белый дом, — что без нас ни одна администрация не выживет». [587]

Перед лицом такого сопротивления невозможно было провести ни одного законодательного акта. Когда законопроект был представлен на открытии сессии Конгресса в 1938 году, южные сенаторы устроили яростный филибастер. Джеймс Бирнс из Южной Каролины, один из самых надежных лейтенантов Рузвельта в конгрессе по большинству других вопросов, заявил, что Юг «покинут демократами Севера». Пэт Харрисон из Миссисипи, ещё один союзник Рузвельта в первые годы «Нового курса», поднял вопрос о перспективе мисцегенации — глубочайшего патологического ужаса, преследующего умы сторонников сегрегации. Его соратник по Миссисипи Теодор Бильбо вспомнил схему девятнадцатого века по репатриации американских чернокожих в Африку. Аллен Дж. Эллендер из Луизианы заявил: «Я верю в превосходство белой расы, и пока я в Сенате, я буду бороться за превосходство белой расы». Подобные настроения и ничто другое звучали из уст южан в Сенате на протяжении шести недель, останавливая законотворческий механизм страны. Законодательный паралич закончился только тогда, когда 21 февраля законопроект о борьбе с линчеванием был наконец отозван. [588]

Несмотря на мольбы чернокожих лидеров и своей жены, Рузвельт отказался поддержать законопроект о борьбе с разжиганием вражды более чем номинально. «Я не выбирал инструменты, с которыми мне придётся работать», — объяснил Рузвельт исполнительному секретарю NAACP Уолтеру Уайту. «Если бы мне было позволено их выбирать, я бы выбрал совсем другие. Но я должен добиться принятия Конгрессом закона, чтобы спасти Америку. Южане в силу правила старшинства в Конгрессе являются председателями или занимают стратегические места в большинстве комитетов Сената и Палаты представителей. Если я сейчас выступлю за законопроект о борьбе с развратом, они будут блокировать каждый законопроект, который я попрошу Конгресс принять, чтобы удержать Америку от краха. Я просто не могу пойти на такой риск». [589]