Чтение онлайн

Конгресс, включая значительную часть партии самого президента, к этому времени открыто восстал против плана реформирования суда. Суд сам нанес добивающие удары, хотя, положив конец плану Рузвельта, он также открыл новую конституционную эру. В пасхальный понедельник, 29 марта, суд вынес решение по делу, которое одновременно стало звонком для предложения Рузвельта и предвещало зарю судебной революции. Как и многие другие великие дела, это зародилось в самых обычных житейских мелочах. Элси Пэрриш была горничной, которая почти два года подметала ковры и чистила туалеты в отеле «Каскадиан» в Уэнатчи, штат Вашингтон, пыльном фермерском городке на плато реки Колумбия. После увольнения в 1935 году она потребовала вернуть ей 216,19 долларов, которые ей причитались по закону о минимальной заработной плате штата Вашингтон, принятому в 1913 году. Корпорация West Coast Hotel Corporation, материнская компания Cascadian, предложила ей заплатить семнадцать долларов. Элси Пэрриш подала иск на всю сумму. После этого корпорация оспорила конституционность вашингтонского закона.

Главный судья Хьюз сам выступил с мнением большинства в деле West Coast Hotel v. Parrish. Суд принял решение в пользу Элси Пэрриш, заявил Хьюз, выступая с олимпийским авторитетом на языке, который свидетельствовал о новой готовности подчиняться законодательным органам в экономических вопросах. Постепенно значение заявления Хьюза осознавалось. Поразительно, но судьи большинством голосов пять к четырем поддержали закон о минимальной заработной плате в штате Вашингтон — закон, фактически идентичный закону Нью-Йорка, который тот же суд с таким же перевесом признал недействительным в Типальдо всего годом ранее!

Решение по делу Пэрриша стало «величайшим конституционным переворотом в истории», заявил один из комментаторов. «В пасхальное воскресенье, — сказал другой, — законы штата о минимальной заработной плате были неконституционными, но около полудня в пасхальный понедельник эти законы стали конституционными». Ключом к этому захватывающему дух повороту стало изменение в один голос. Если раньше судья Робертс был на стороне консервативного квартета в Типальдо, то теперь он последовал за Хьюзом и присоединился к либеральному трио. Позже выяснилось, что Робертс подал свой решающий голос по делу Пэрриша на совещании судей 19 декабря 1936 года — более чем за семь недель до обращения Рузвельта к Конгрессу 5 февраля. Но если Робертс изменил свой курс не из-за конкретной бури, развязанной планом Рузвельта по комплектованию Суда, то вывод о том, что на него, как и на Хьюза, не повлиял фронт высокого давления, создававшийся в течение многих месяцев, а то и лет, в связи с обструкционистской тактикой Суда, кажется правдоподобным. Как бы то ни было, действия Робертса решительно сместили идеологический центр тяжести Суда. «Кивнув головой вместо того, чтобы покачать ею, — заметил один обозреватель, — Оуэн Робертс, один-единственный человек, внес поправки в Конституцию Соединенных Штатов». Судебный пируэт Робертса обозреватели сразу же назвали «переключением времени, которое спасло девять человек», ловким маневром, который затормозил судебную реформу Рузвельта и положил начало новому правовому режиму. [572]

Дело Пэрриша касалось закона штата, а не федерального закона, но оно оказалось судьбоносным предвестником. 12 апреля председатель Верховного суда вновь выступал от имени того же большинства пять к четырем, оглашая мнение суда по делу NLRB v. Jones and Laughlin, которое стало решающим испытанием для Закона Вагнера о национальных трудовых отношениях. Дело возникло на основании жалобы в NLRB о том, что десять рабочих были уволены с печально известного завода «Маленькая Сибирь» компании Jones and Laughlin Steel Company в Аликиппе, штат Пенсильвания, потому что они были членами профсоюза — явное нарушение запрета Закона Вагнера на нечестную трудовую практику. Компания Jones and Laughlin утверждала, что Закон о национальных трудовых отношениях неконституционен, и поэтому NLRB не имеет права принимать и рассматривать жалобу рабочих.

И снова Хьюз, во всём своём белобородом величии, зачитал мнение большинства. Он говорил «великолепно», отметили два репортера, с «нотками непогрешимости, из-за которых все это звучало как репетиция последнего суда». [573] Конституционность Закона Вагнера зависела от широкого толкования права на торговлю, которое Суд не желал признавать в своих решениях по законам Шехтера и Гуффи об угле. Теперь Хьюз проигнорировал эти прецеденты, созданные всего несколькими месяцами ранее тем же судом, и постановил, что Закон Вагнера подпадает под конституционно легитимное определение торговой власти. «Когда я слышу, что закон Вагнера признан конституционным, я счастлив», — сказал один из сталеваров в Маленькой Сибири. «Я говорю: „Хорошо, теперь Аликиппа станет частью Соединенных Штатов“». [574] Всего шесть недель спустя то же самое большинство в составе Брандейса, Кардозо, Стоуна, Хьюза и Робертса проголосовало за поддержку страховых функций Закона о социальном обеспечении по безработице, а ещё более комфортное большинство — семь против двух — поддержало положения закона о пенсиях по старости. [575]

Эти несколько решений, а также письмо Хьюза и заявление судьи Ван Девантера 18 мая о намерении уйти в отставку похоронили план реформирования суда. Вопреки всему Рузвельт какое-то время упорствовал, но когда его верный лидер сенатского большинства Джозеф Робинсон 14 июля умер от сердечного приступа, Рузвельт понял, что ему конец. Действительно, ярость противников президента к тому времени была настолько велика, что они обвинили его в стрессе, от которого умер Робинсон! Единственным законодательным остатком законопроекта стал сильно смягченный Закон о реформе судебной процедуры, принятый в августе, который изменил процедуры судов низшей инстанции, но не содержал положений о новых судьях.

Отец Время, а не законодательство, в конце концов позволил Рузвельту сформировать суд, более соответствующий его взглядам. Он назначил сенатора от Алабамы Хьюго Блэка на место Ван Девантера, пережив неприятный шквал из-за бывшего членства Блэка в Ку-клукс-клане, и сделал ещё семь назначений в течение следующих восьми лет. Даже архиконсервативный судья МакРейнольдс, который якобы поклялся, что «никогда не уйдёт в отставку, пока этот сукин сын-калека находится в Белом доме», в 1941 году выскользнул из мантии. [576]

Ещё до того, как Рузвельту удалось укомплектовать высшую судебную палату большинством своих собственных назначенцев, он осуществил судьбоносные судебные преобразования. Он проиграл битву за расширение состава Суда, но выиграл войну за изменение конституционной доктрины. «Мы достигли 98 процентов всех целей, предусмотренных планом создания суда», — заметил Рузвельт в конце 1938 года. [577] «Девять стариков» — или, по крайней мере, самый молодой из них, Оуэн Робертс, в компании с Хьюзом, — оказались достаточно проворными, чтобы менять свои идеологические позиции. В ходе противодействия плану Рузвельта по комплектованию суда они породили то, что справедливо называют «конституционной революцией 1937 года». [578] «Новый курс», особенно его основная программа, принятая в 1935 году, теперь был конституционно безопасен. И в течение как минимум полувека после этого Суд не отменил ни одного важного социально-экономического закона штата или страны. По крайней мере, в экономической сфере материальное правовое регулирование было мертво. Как заключил один из авторитетов в 1941 году:

РУЗЕВЕЛЬТ ВЫИГРАЛ ВОЙНУ, но его успех стал хрестоматийным примером пирровой победы. Разрешение судебной битвы помогло закрепить достигнутые к настоящему времени успехи «Нового курса» и расчистило конституционный путь для дальнейших реформ. Однако, по иронии судьбы, эта борьба нанесла президенту столь тяжелые политические раны, что к середине 1937 года политический импульс «Нового курса» был исчерпан. Путь был открыт, но Рузвельту не хватало средств для продвижения вперёд. Но самое страшное, что борьба в суде обнажила глубокие трещины в рядах Демократической партии. Демократы, которые до этого втайне от Рузвельта не могли успокоиться, теперь открыто развернули штандарт восстания. «Что мы должны сделать, — писал сенатор от Северной Каролины Джосайя Бейли своему коллеге из Вирджинии Гарри Берду, — так это сохранить, если сможем, Демократическую партию против его попыток превратить её в партию Рузвельта». [580] «Кем он себя возомнил?» заметил Бертон Уилер о Рузвельте. «Раньше он был просто одним из баронов. Я был бароном северо-запада, Хьюи Лонг — бароном юга. Он как король, который пытается уменьшить количество баронов». [581] Теперь эти демократические бароны сделали Капитолийский холм своим американским Руннимедом. В палатах парламента и особенно в сенате они собрались в 1937 году не для того, чтобы выполнять поручения Рузвельта, а чтобы бросить вызов своему вождю. Несмотря на то, что его партия получила большинство в Конгрессе, намного большее, чем во время его первого срока, Рузвельту больше никогда не удастся контролировать законодательный процесс, как это было в 1933 и 1935 годах, когда, как становилось все более очевидным, «Новый курс» достиг своего апогея. Как позже заметил Генри Уоллес, «весь „Новый курс“ в результате борьбы в Верховном суде пошёл прахом». [582]

И все же слишком много можно сделать из борьбы за суд как причины затухания «Нового курса» во второй срок Рузвельта. Оппозиция Рузвельту, возникшая в 1937 году, может быть, и выкристаллизовалась вокруг вопроса о реформе суда, но не реформа суда породила эту оппозицию в первую очередь. Демократическая партия, которую Рузвельт унаследовал в 1933 году, во многом все ещё оставалась ветхим, разобщенным сборищем фракций, зашедших в тупик в Мэдисон-сквер-гарден в 1924 году, неспособным утихомирить вражду между городским и сельским, влажным и сухим, иммигрантским и старообрядческим, северным и южным крыльями. Эта партия всегда была маловероятным проводником реформ, которые Рузвельту каким-то чудом удалось провести, и до сих пор он мало что сделал для её реорганизации. По крайней мере со времени предложения президента о «налоге на богатство» в 1935 году это транспортное средство грозило развалиться на части. Истоки его нестабильности отчасти лежали в привычном конфликте между южным и северным крыльями партии. Но за этой секционной напряженностью скрывался ещё более глубокий отраслевой конфликт между городскими и сельскими интересами. Проведя тщательный анализ результатов голосования в Конгрессе в середине 1930-х годов, историк Джеймс Паттерсон обнаружил, что самым мощным фактором, определявшим антиновогодние настроения среди демократов, была «антистоличная идеология», которая порождала оппозицию Рузвельту не только на сельском Юге, но и в сельской Новой Англии, на Среднем Западе и Западе. Как в физике, так и в политике: на каждое действие есть реакция, возможно, не равная и не прямо противоположная, но, тем не менее, достоверно противоположная. Таким образом, по мере того как Рузвельт все теснее отождествлял себя с городскими промышленными рабочими, а их представители все чаще заставляли включать в повестку дня Конгресса такие меры, как социальное обеспечение и трудовое законодательство, начало нарастать контрдавление. Именно, утверждает Паттерсон, «городской характер самих мер [Нового курса]» больше всего взволновал противников Рузвельта. Даже без борьбы в суде, заключает Паттерсон, «значительная консервативная оппозиция мерам такого рода развилась бы». [583]