Чтение онлайн

Отказ Рузвельта поддержать законопроект о борьбе с ирландским зверьем обозначил пределы его склонности бросить вызов консервативным южным грандам своей партии. Лобовая атака на расовую систему Юга, по мнению Рузвельта и подтвержденному шестинедельным филибастером, приведет к необратимому отчуждению белого политического истеблишмента Юга, расколет его партию до основания и заведёт Конгресс в тупик на неопределенное время.

БЫЛО БЫ ЧЕРЕСЧУР предполагать, что южные сенаторы, выступающие против «Нового курса», подали законопроект о борьбе с жестоким обращением только для того, чтобы напомнить Рузвельту о грозных возможностях обструкции, которые у них оставались. Законопроект, в конце концов, не входил в список «обязательных» для президента, и расовая тревога, несомненно, преобладала над политическими сигналами в качестве главного мотива филлибустера. Но, тем не менее, верно и то, что антилинчевание ярко иллюстрирует способность препятствовать, присущую американской конституционной системе сдержек и противовесов, подкрепленной правилами Сената. Таким образом, филибастер стал ещё одним доказательством того, насколько оправданными были опасения Рузвельта за будущее «Нового курса». Он также высветил уникальные проблемы, которые продолжали сковывать Юг в экономической отсталости и изоляции.

Было бы также слишком много, если бы мы предположили, что именно антилинчевание побудило Рузвельта обнажить меч политического возмездия против южных консерваторов в предвыборный сезон 1938 года. Но верно то, что судьба законопроекта о борьбе с истреблением людей задала тон оставшейся части законодательной сессии 1938 года, и, несомненно, именно бесплодные законодательные результаты этой сессии убедили Рузвельта в том, что он должен попытаться очистить свою партию от консерваторов.

В 1938 году президент оказался не более способным, чем в предыдущем году, навязать свою волю Конгрессу. Из четырех президентских предложений, остававшихся нереализованными с начала 1937 года, в 1938 году наконец-то был принят фермерский законопроект, но он представлял собой не более чем возрождение старых механизмов AAA с некоторыми техническими доработками, теперь, когда Верховный суд подтвердил свою приемлемость для такого законодательства. В любом случае, фермерское законодательство не противоречило идеологии «антиметрополии», которая питала консервативную коалицию. По двум другим вопросам президент проиграл. Конгресс отверг реорганизацию исполнительной власти, но в 1939 году реанимировал её в гораздо более слабой форме. Законодательство о региональных органах планирования «Семь ТВА» было мертвее колышка, и его уже не возродить ни в каком виде. Эти поражения добили Рузвельта. «Похоже, что из президента вытекло все мужество», — писал в своём дневнике Икес по мере затягивания тупиковой ситуации 1938 года. «Он пустил все на самотек… С тех пор, как мы поспорили в суде, он ведет себя со мной как побитый человек». [590]

Только законопроект о заработной плате и рабочем времени, четвертый из тех, что Рузвельт оставил с 1937 года, уцелел в законодательном процессе как слабое напоминание о некогда непреодолимой власти президента. Закон о справедливых трудовых стандартах 1938 года (FLSA) был прямым наследником NRA 1933 года. Он запрещал детский труд и требовал от работодателей в промышленности (но не в сельском хозяйстве, сфере бытового обслуживания и некоторых других категориях услуг) поэтапно ввести минимальную почасовую оплату труда в размере сорока центов и сорокачасовую неделю. Закон ещё раз продемонстрировал предпочтительную политику Рузвельта в отношении труда, которая заключалась в том, чтобы предоставлять льготы по закону, а не путем коллективных переговоров, и тем самым, по мнению некоторых либералов, ослаблять стимулы для создания профсоюзов в первую очередь. Именно по этой причине законопроект беспокоил многих лидеров профсоюзов, хотя они и не решались открыто выступать против него. Один представитель AFL в частном порядке заметил, что этот закон — «плохое лекарство для нас: дать этим придуркам что-то просто так, а потом они не присоединятся к делу». [591]

«Вот и все», — вздохнул Рузвельт 25 июня, ставя свою подпись под законопроектом, — выражение, которому история придала даже большую законченность, чем президент мог предполагать. Закон о справедливых трудовых стандартах, как оказалось, стал последней реформой «Нового курса», когда-либо занесенной в свод законов. Пером, прикрепившим своё имя к законопроекту, Рузвельт фактически очертил круг вокруг всего «Нового курса», который должен был состояться, по крайней мере, при его собственной жизни.

Поддержка президентом Закона о справедливых трудовых стандартах также расширила брешь между Рузвельтом и консервативной олигархией демократов Юга и свидетельствовала о растущей готовности Рузвельта к прямому противостоянию с ними. «Южные сенаторы», — отметил в своём дневнике генеральный прокурор Каммингс, — «фактически пенились при упоминании темы [законодательства о минимальной заработной плате]». Коттон Эд Смит из Южной Каролины заявил, что закон не нужен, потому что в своём родном штате мужчина может содержать семью на пятьдесят центов в день. Это был главный принцип ортодоксального южного мышления, согласно которому низкая заработная плата была главным — возможно, единственным — преимуществом Юга в конкуренции с более эффективной северной промышленностью. Недаром Уолтер Липпманн назвал Закон о справедливых трудовых стандартах «секционным законопроектом, тонко замаскированным под гуманитарную реформу». Почти 20 процентов промышленных рабочих на юге зарабатывали меньше нового минимального размера оплаты труда. В других регионах страны этот показатель составлял менее 3 процентов. Очевидно, что новый закон гораздо сильнее ударит по Югу, чем по другим регионам. [592]

Но, как считал Рузвельт, именно низкая заработная плата на Юге была причиной тяжелого экономического положения региона. В компании с небольшой группой южных либералов, включая алабамского Хьюго Блэка и его сменщика в сенате Листера Хилла, сенатора от Флориды Клода Пеппера и техасского конгрессмена Линдона Бейнса Джонсона, Рузвельт считал, что повышение зарплат на Юге — это дубина, с помощью которой можно втянуть Юг в современную эпоху. Отказ от исторически сложившегося на Юге режима низких зарплат заставит южные предприятия механизироваться и повысить эффективность. Текстильные фабрики с дешевой рабочей силой, усеявшие Пьемонт, хрипящие пятидесятилетними веретенами, были «крайне, совершенно неэффективны». «Такой тип фабрик не должен существовать», — недвусмысленно заявил Рузвельт. [593] Более того, объяснил Рузвельт, «дешевая зарплата означает низкую покупательную способность… и давайте помнить, что покупательная способность означает множество других лучших вещей, лучшие школы, лучшее здравоохранение, лучшие больницы, лучшие шоссе». [594]

Добившись принятия закона FLSA, Рузвельт продолжил настаивать на улучшении положения беднейшего региона страны. Назвав Юг «экономической проблемой номер один в стране», он заказал «Доклад об экономических условиях Юга», который был выпущен под большим шумок в августе 1938 года. Замаскированный под объективный анализ южной экономики, отчет на самом деле был манифестом программы регионального развития южных либералов. Они рассчитывали на то, что федеральное правительство будет развивать человеческие и физические ресурсы региона, разрушит «колониальную» зависимость Юга от северного капитала и производства и интегрирует бывшую Конфедерацию в национальную экономику. Короче говоря, они представляли себе своего рода регионально ориентированный «Новый курс».

Однако прежде чем проводить экономические реформы, Рузвельту и его либеральным союзникам требовалась политическая реформа. Для того чтобы план регионального развития, изложенный в Отчете, имел хоть какие-то шансы на успех, необходимо было, чтобы на юге было больше политиков, выступающих за «Новый курс», таких как Хилл, Пеппер и Джонсон, и меньше реакционеров, таких как Бейли, Бильбо и Смит. На самом деле «Доклад» возник из просьбы Рузвельта к Кларку Форману, либеральному белому грузину, который служил специальным помощником Гарольда Икеса по делам негров, посоветовать, как победить консервативного сенатора от Джорджии Уолтера Джорджа на предстоящих в 1938 году первичных выборах демократов. Доклад был, по словам Формана, «частью программы президента по либерализации Демократической партии». [595] Ободренный победой либерала Клода Пеппера на сенаторских выборах во Флориде в мае 1938 года, Рузвельт решил вмешаться в серию первичных выборов. В беседе у камина в конце июня он объявил войну «копперхедам», которые, как и их коллеги по Гражданской войне, ценили мир больше, чем справедливость. «Выборы не могут дать стране твёрдое чувство направления, — сказал Рузвельт, — если у неё есть две или более национальных партий, которые просто носят разные названия, но по своим принципам и целям похожи друг на друга, как горошины в одном стручке». [596] Он намеревался сделать Демократическую партию либеральной партией, партией постоянного «Нового курса». Настал момент воплотить эту цель, давно бродившую в сознании Рузвельта, в реальность. Для этого, прежде всего, требовалось преобразовать историческую базу партии на Юге.

Проезжая поздним летом на поезде по знойному Дикси, Рузвельт перечислял в отчете проклятые недостатки южан в области заработной платы, образования, жилья, кредитных ресурсов и производственных мощностей. Он призвал избирателей юга отречься от политиков, которые терпят такие условия. В Южной Каролине он заявил, что ни один человек и ни одна семья не могут жить на пятьдесят центов в день — это был меткий упрек Коттону Эду Смиту. 11 августа в своём «втором родном штате Джорджия» он столкнулся с сенатором Уолтером Джорджем в драматической схватке лицом к лицу. Выступая на одной трибуне с Джорджем в небольшом городке Барнсевилл, Рузвельт издевался над сенатором с откровенностью, граничащей с оскорблением. Джордж, признал президент, был «джентльменом и ученым», но он «не может быть отнесен к либеральной школе мысли… По большинству общественных вопросов мы с ним не говорим на одном языке». С этими словами Рузвельт поддержал соперника Джорджа на первичных выборах, неохотного молодого адвоката по имени Лоуренс Кэмп, который беспокойно ёрзал на своём стуле, в то время как несколько смешанных возгласов и освистываний доносились из ошеломленной толпы. Джордж, с 1922 года занимавший место Тома Уотсона в Сенате, человек настолько надменный, что его собственная жена обращалась к нему как к мистеру Джорджу, поднялся на ноги и жестко ответил: «Господин президент, я хочу, чтобы вы знали, что я принимаю вызов». [597]

Рузвельт отправился в Мэриленд, где напал на другого непримиримого демократа, выступавшего против «Нового курса», сенатора Милларда Тайдингса. Президент также выступал от имени своих либеральных союзников, включая Мэверика в Техасе и особенно Мерфи в Мичигане и Эрла в Пенсильвании — губернаторов, сыгравших ключевые роли в великих рабочих потрясениях предыдущего года. В общенациональной передаче «Беседа у камина» накануне выборов Рузвельт подытожил свои аргументы весьма пристрастным изложением современной американской политической истории: