Чтение онлайн

Гонка за Золотой кубок продолжается

Пока Клемент ждет, когда мать оставит его одного дома на достаточно долгое время, чтобы направить поле немного дальше по его долгому извилистому пути, он переворачивает страницы пачки тетрадей, которые он в последний раз принес домой из школы несколькими неделями ранее, как раз перед началом рождественских каникул, которые обещали столько праздных вечеров, что он планировал провести один день в январе, просматривая строки и строки собственного почерка и злорадствуя по поводу дали о себе знать те часы, когда он изо всех сил старался не дать поту на руках испачкать страницы и время от времени еле заметно чертил карандашом по мраморной обложке своей книги – путешествие столь же трудное, как борьба этого дня за то, чтобы дожить до часа, когда он сможет вырваться из пыльной комнаты и напиться воды из-под крана.

Почти на каждой странице он видит какой-нибудь проект — набор примеров, отрывок транскрипции, сочинение на тему «В банях», «Гроза» или «Приключение со змеей», страницу по географии об эскимосах или по истории о переходе через Красное море или тест из десяти слов из списка по правописанию — все это начиналось с того, что он медленными, уверенными штрихами писал буквы JMJ (имена Святого Семейства) в верхней части страницы, а затем с тревогой наблюдал, как из-под его карандаша появлялись первые буквы первых слов, потому что он не хотел, чтобы на странице оставались следы ластика и измененные штрихи карандаша. Продолжая то, что он и учитель называли работой, он с нетерпением ждал того времени, когда весь гладкий разворот будет заполнен словами, цифрами или аккуратными карандашными рисунками, выбранными не им самим, а предписанными его учителем, который знал, что, пройдя от края до края белых листов, он покажет мальчику всё, что ему дозволено знать о сложных системах обучения, которые взрослые так часто видят в книгах, слишком сложных для детей. Но, перебирая разбросанные тетради, Клемент видит, как однородный наклон его букв на многих страницах постепенно сменяется нагромождением шатких вершин и искажённых склонов, как свет и тень в его карандашных штрихах вскоре приобретают однообразный тёмно-серый оттенок, а сами замыслы, изначально задуманные как разбросанные по двум страницам и надолго остающиеся свидетельством его упорства и трудолюбия, замирают задолго до конца второй страницы, превращаясь в незаконченное предложение или в набросок, оставшийся с загадочными фигурами без подписи. Он вспоминает награды, которые когда-то обещала учительница, и наказания, которыми она грозила, чтобы заставить его и сорока или пятидесяти его одноклассников дописывать каждое слово в работе и быть предельно аккуратными, и задаётся вопросом, не потеряли ли всё это теперь смысла, потому что раньше, чем кто-либо из них ожидал, за окном прозвенел звонок, и класс выскользнул в жаркий полдень, а на следующий день нужно было начать новую работу, и вот уже наступили рождественские каникулы, или же беспокойство, которое он испытывает каждый раз, когда просматривает незаконченные страницы, означает, что наказание ещё впереди. В одной из тетрадей он находит пустое белое место, которое, если бы учительница его нашла, могло бы стоить ему часа пастели или свободного чтения, потому что он, как и любой другой в классе, знал, что каждое место должно быть заполнено, но теперь, вскоре после дней, когда ему приходилось прятать его в парте, он может смотреть на него открыто столько, сколько захочет. Под несколькими предложениями из

История в его книге для чтения «Гонка» – победный пост был уже не за горами. принц бросил свое последнее яблоко, надеясь и надеясь, что еще раз Аталанта остановилась бы. Она увидела, как блестящие фрукты катятся по песку, и почувствовала, что она Она должна была его заполучить. На секунду она наклонилась и подняла его. Это было Шанс принца. Промчавшись мимо неё, он добрался до финишного столба как раз… – это несколько строк, написанных им в первые дни каникул, рассказывающих историю скачек, состоявшихся за несколько месяцев до Золотого кубка. Он прикладывает ладони ко рту и левому уху и готовится тихо, словно комментатор, описать себе скачки, история которых написана всего лишь списком кличек лошадей с рядом цифр возле каждой, указывающих положение лошади на полумильном столбе, затем на повороте на прямую и, наконец, на финише, и проиллюстрирована рисунком раскинувшегося ипподрома неправильной овальной формы, заполняющего всё оставшееся пространство между историями принца, которому нужно было выиграть почти невозможную скачку, чтобы жениться на Аталанте, и коня Тамариск Роу , чьи хозяева никогда не оставляли надежды на великую победу, и конца второй страницы. Он рассказывает, как поле, на котором лучшие скакуны уверенно и уверенно шагают, движется по длинной плавной кривой на дальней стороне маршрута, где мальчик мог бы почувствовать, как кончик его карандаша плавно скользит по бумаге, и услышать голос мисс Каллаган, которая продолжала заниматься тем, что она называла своей неотложной личной работой за столом, говоря:

– найдется что-то особенное для каждого, чей почерк выдержит испытание увеличительным стеклом, а малоизвестный конь Тамариск Роу терпеливо ждет в конце шествия, когда всадник попросит его приложить усилия.

Его шёпот становится чуть резче, когда лидеры начинают медленный поворот к началу прямой по едва заметным линиям, с которых мальчик, возможно, когда-то вытирал лужицы пота, услышав, как учительница торопливо посмотрела на столы регистрации: «Упаси всех, кто не может показать мне две страницы прекрасной работы к звонку, а это значит, что не будет ни одной оценки от грязных липких пальцев, а лошадь, на которую он рассчитывает, чтобы совершить нечто героическое в пространстве, которое до сих пор было отмечено лишь робкими поездками и предсказуемыми возвращениями домой, похоже, будет остановлена в беге стеной лошадей впереди». И он позволяет вырывающемуся из горла воздуху заглушать его слова, подобно тому, как шум толпы мог заглушить слова комментатора, пока участники с трудом преодолевают длинную прямую через пространство, которое ещё оставалось незаполненным, когда мисс Каллаган сказала:

Я передумал – потому что сегодня такой жаркий день, что я собираюсь позволить

все идут домой вовремя, но запомните мои слова, завтра я возьму все эти книги, и горе тому, кто пишет не лучшим образом, или тому, у кого есть пробелы или пропуски на страницах, и он понимает, что Тамариск Роу финиширует вслед за победителем после отчаянного, но неудачного финишного забега, который, возможно, увидят и оценят только его хозяева. Мать мальчика приходит, чтобы напутствовать его вести себя хорошо, пока она в Бассетте, как раз в тот момент, когда он замечает, что клички лошадей, цифры и схема ипподрома выполнены так небрежно, что между ними и краями страниц всё ещё остаётся много пробелов. Так что, даже если ни один учитель не укажет на эти пробелы и не спросит с упреком, что он имеет в виду, он всё равно найдёт там место для новых имён и цифр, рассказывающих о великих скачках, чтобы завершить работу, которую он начал так серьёзно и боязливо жарким днём в комнате, где он, вероятно, больше никогда не сядет, и, возможно, увидит раскинувшийся по странице узор, который его учитель считал возможным и который когда-то, казалось, обещал такое удовлетворение. Ещё до того, как он слышит отъезжающий автобус, он пишет в пустом месте у края страницы имена участников Золотого кубка и расставляет шестнадцать шариков на тех местах, которые они заняли вскоре после старта. Он опускается на колени рядом с ними и, крепко зажмурив глаза, подталкивает каждого из коней вперёд. После каждого подталкивания он ждёт, прислушиваясь к звону стекла о стекло, который возвещает ему, что один из коней прошёл проверку другим, стоящим перед ним. Если же щелчка не слышно, он обнимает себя от волнения, представляя, что лошадь, чьё имя он может только угадывать, совершает длинную пробежку по полю и, возможно, одним внезапным рывком обгоняет целую группу коней. Когда последний конь подталкивается, он нащупывает нелепо широкие кони и придвигает их ближе к жердям. Затем он открывает глаза и ликует, наблюдая за многочисленными переменами на поле. Он записывает позиции коней в тетрадь, снова закрывает глаза и снова подталкивает их вперёд. Он намерен довести их до поворота на прямую, а затем наслаждаться зарисовками и рисунками, описывающими их положение, возможно, неделю или даже больше, пока его не оставят одного на весь день, который ему нужно будет провести рядом с полем, пока они делают последние забеги на прямой, не открывая глаз до тех пор, пока он не сможет больше не видеть, какая лошадь всё-таки финишировала последней, а затем снова закрыть их и подумать о предпоследней лошади, а затем и обо всех остальных. Когда же забег наконец достигает поворота, он снова описывает забег словами комментатора – когда они начинают забег по большому, широкому повороту примерно в трёх фарлонгах от дома, и поле начинает сбиваться в кучу, кроме этого…

Лидер Lost Streamlet , который оторвался на пару корпусов от Veils of Foliage и Hare in the Hills, все еще продолжает этот длинный рывок по полю с самого последнего места. За ними следует Springtime в Rockies ждут последнего заезда, Hills of Idaho тоже там, Proud Stallion , который выглядит побеждённым, Passage of North Winds , если он достаточно хорош, и Infant of Prague под кнутом, не производящий никакого впечатления, затем Captured Riflebird и Den of Foxes , у которых впереди серьёзная работа, затем отрыв к Monastery Garden, за которым следуют Mysteries of the Rosary , которые вот-вот сойдут с дистанции, и их обгонят Silverstone и Tamarisk Row вместе, далеко позади, затем Transylvanian, который не смог подняться, и, наконец, Silver Rowan, примерно в двадцати корпусах от лидера. Когда позиции благополучно занесены в его протокол, он сидит снаружи, ожидая звука автобуса, и наслаждается тем, о чём будет тайно размышлять каждый день, пока наконец не решится исход скачек – тем моментом, когда болельщики почти каждой лошади всё ещё верят, что их мечта оправдает их надежды, даже если в итоге им самим придётся долго восхищаться результатом. Он затаил дыхание, ожидая Затерянного Ручейка , чей всадник отважился забежать так далеко от дома, и с каждым шагом опасается приближения целой группы решительных соперников, которые, однако, всё ещё могут удержать его небольшое преимущество на протяжении всей прямой. Он сжимает кулаки за Зайца. В «Хиллз» , который с самого начала шёл в хвосте и с тех пор неуклонно улучшал свои позиции, но на трассе он был слишком далеко, так что, возможно, уже израсходовал слишком много своей драгоценной выносливости. Он вскакивает на ноги и ходит по залу, тревожась за Тамариска Роу , за которым следуют всего две лошади, и теперь ему приходится ждать, пока все остальные выйдут на прямую, прежде чем бежать, потому что пробиться сквозь толпу впереди нет никакой возможности.

С разных точек зала он пытается оценить расстояние между Тамариск Роу и лидерами и понимает, что независимо от того, насколько уверенно финиширует лошадь, она не попадется на глаза комментатору забега, пока не приблизится к столбу, так что многие даже из его сторонников, возможно, потеряли надежду и вместо этого посмотрели на лидеров, прежде чем впервые услышат его имя. Тамариск Роу проревел на них, словно боевой клич, перекрывая беспорядочный шум толпы, и, возможно, только горстка верных друзей узнает тот почти невыносимый восторг, который постепенно нарастает, когда забытая лошадь проходит одну за другой в своем длинном извилистом забеге по полю, а толпа все еще не замечает, как он приближается к лидерам.

Жители Тамариск-Роу выглядывают из окон. Всякий раз, когда Августин возвращается после прогулки на Стерни на ипподроме Бассетт, Клемент с интересом прислушивается к разговорам отца, чтобы узнать новости о миссис Мой, жене жокея. Но Августин упоминает о ней так редко, что Клементу иногда приходится самым невинным голосом спрашивать: «Папа, мистер Мой ездил на Стерни сегодня утром?». А когда Августин отвечает: «Да, конечно, ездил», – спросить: «Он приехал на своём большом Студебеккере?». А когда Августин говорит:

А как бы он иначе пришёл? Спросить: «Приехала ли с ним миссис Мой посмотреть, как он катается?» Обычно ответ — нет, не приехала. Клемент, всегда внимательный к таким вещам, замечает нотки смущения в голосе отца и догадывается, что в миссис Мой есть что-то такое, чего ему (мальчику) не следует знать. Он догадывается, что однажды летним утром, когда солнце уже палило, а ветер подул с севера, Августин отправился в современный кирпичный дом Мой, раскинувшийся среди высоких деревьев с густой листвой, в которой поместилась бы дюжина птичьих гнезд, и увидел через москитную сетку на входе (потому что матовая стеклянная дверь была открыта всю ночь из-за жары), что Мойи, когда остаются наедине, занимаются тем же, чем сам Клемент, вскоре после того, как он впервые увидел в темных очках миссис Мой ипподром, форма которого отличалась от всех известных ему, и задался вопросом, какие же очертания видит она сама со своей стороны душного стекла, обнаружил мужчину и его жену, занимающихся ими в изолированной усадьбе Тамариск-Роу. Это место всё ещё так уединённо среди равнин, и вид этих равнин, который видят тамошние жители, глядя сквозь окна, затенённые виноградной лозой и плющом, на места, растворяющиеся в солнечном свете, всё ещё так изменчив, что единственное сходство с ним, которое знает Клемент, – это пейзаж, который попеременно расширяется и сужается в полированных стеклах женских солнцезащитных очков. В дни, когда Клемент их не беспокоит, мужчина и женщина за стеклом видят огромное плоское пространство загонов, сливающихся в один белый расплавленный шар размером не больше зрачка, или дорогу, ведущую вперёд, словно прямая ипподрома, изменённая так, что она смело мчится к какой-то далёкой достопримечательности, но так и не достигает её. Иногда, когда мужчина указывает жене через затенённое стекло на большой розовый хохолок, висящий под конём Тамариск Роу , над их газоном и садом появляется чудовищный светящийся столб мясисто-розового цвета. Иногда даже по ту сторону стекла они видят внезапные

причуды света – разница в дюйм или около того между лошадью Путешествие Конец , и обладательница Золотого кубка на фотографии в гостиной увеличивается до тех пор, пока не начинает маячить, словно широкая, затенённая пропасть, которую невозможно преодолеть, но перед которой им приходится стоять каждый день своей жизни. И когда они, нагие, проходят по дому, время от времени какой-то скрытый уголок женского тела мелькает в мутном стекле, словно сливаясь там с сосредоточенной сущностью пульсирующих равнин за окном. Наконец Клемент слышит, как отец говорит матери, что не хочет брать мальчика на ипподром по утрам, потому что женщина часто появляется, и Клем, похоже, увлёкся ею, и он непременно сболтнёт и назовёт её миссис Мой, и хотя она, по-видимому, хочет, чтобы её так называли, он (Огастин) чувствует себя немного глупо, зная, что она теперь чужая жена. Августин говорит: «Я очень разочарован в Гарольде, но я не смог заставить себя уволить его после всех лет, что мы знаем друг друга на ипподроме». Клемент сожалеет, что больше не увидит миссис Мой, но рад узнать, что у Мой всё-таки, как оказалось, есть секрет за стеклом.

Клемент наконец узнает секреты девушки

Из машины у ворот дома Киллетонов выходит мужчина, и Августин спешит ему навстречу, прежде чем он успевает войти. Мужчина возвращается к машине и ждет. Августин рассказывает жене, что его зовут Рэй Мендоса, что у него много лошадей, и что некоторое время назад, когда у Августина были хорошие результаты на скачках, Мендоса пытался уговорить его взять в аренду одну из своих хороших трехлеток, что, конечно, Августин не может позволить себе арендовать еще одну лошадь, помимо Стерни, но он хотел бы посетить дом Мендосы и хотя бы взглянуть на его лошадей, прежде чем вежливо сказать, что делать нечего. Миссис Киллетон просит его взять Клемента с собой. Мистер Мендоса отвозит Августина и Клемента в пригород под названием Франклинс-Флэт, недалеко от ипподрома. Кирпичный дом Мендоса и их палисадник примерно в пять раз больше, чем у Киллетонов, но огромный газон и широкая подъездная дорожка почти лишены деревьев и кустарников. За домом тоже ровный голый газон, на котором растет только одно дерево, так что любой мальчик или девочка, жившие там, никогда не могли сделать что-либо во дворе без…