Чтение онлайн

Как дела?", цепкий взгляд куда-то вглубь красно-желтых развалов и Вивиан, как

штопор, ввинчивается в толпу: "О, гляди!"

Я гляжу, добросовестно пытаясь сообразить, чем она восторгается. На мой

взгляд - ничего особенного. Женщина как женщина, только бронзовая.

Страшненькая.

В ответ я получаю целую лекцию об искусстве вообще и об этой статуэтке

в частности.

– Красота, - убежденно говорит Вивиан, - не только форма, но и эмоциональное содержание. Ей не меньше двух сотен лет, гляди, почти совсем потемнела, однако и мысли не возникает о старости, о дряхлости. Она - юная, полная страсти, огня... И все это в простом куске металла, разве не удивительно? Тут два решения - или каждая болванка уже обладает душой, просто без подсказки нам ее не разглядеть. Или художник вкладывает в нее свою душу. Но тогда что, прости меня, остается у художника? Откуда, вообще, берется душа в металле и камне?

Мы расстаемся на перекрестке широкой центральной улицы и узкого

извилистого переулка. Я могу еще долго бродить по городу "без руля и ветрил"

на буксире у Вивиан и слушать ее, как слушают пророков. Или как "море" в

ракушке - самозабвенно. Но она торопится и я, как тактичный человек, прощаюсь

первая. Солнечный день - слишком большая роскошь, чтобы потратить его на

болтовню.

Я устремляюсь в переулок, где растет акация и пахнет сдобными булочками

с корицей. Сомлевшие от тепла коты лежат прямо поперек тротуара - хоть бери

их за хвосты и тащи куда хочешь. Пытаюсь сориентироваться по торчащим в

облаках черно-золотым шпилям и отлично понимаю, что задача безнадежная. К

тому же, чисто теоретическая. Никому из тех, кто более-менее соображает и в

голову не придет мерить здешние расстояния на мили, ярды или еще какие лиги.

Насколько, вообще, велик Город Дождя? Вопрос риторический. Насколько надо, на

столько и растянется. Как резинка. С той лишь разницей, что у резинки все-

таки есть предел, а Городу Дождя положить предел можешь только ты сам - сверни в сторону и ты на окраине.

Д-р Эйнштейн, хоть, в принципе, и отвергает Город Дождя, но допускает,

что если бы такой существовал, он был бы некой гибкой моделью мира. Вообще-то

в этом есть смысл. Русский физик, чью фамилию я забыла, как только нас

представили, считал, что здесь работает вариант "пятимерного пространства", -

длина, ширина, высота, время, как величина изменяемая и человеческий разум,

как мера обозримой вселенной. Ахинея, конечно. Никто не может знать, что

такое Город Дождя.

Часа через два я уже еле таскаю ноги, и счастлива безмерно от величины

и прелести открывшегося мира, и одержима навязчивой идеей - хоть умереть,

лишь бы лечь, словом, состояние близкое к экстазу. Разумеется, ничем хорошим

это кончиться не может. И долго продолжаться - тоже.

Конец наступает внезапно - и это, действительно, конец. Конец

солнечного дня. В какое-то мгновение мир выцветает, словно опущенный в

хлорку, холодный ветер с размаху швыряет горсть воды в ближайшую витрину,

стремительно темнеет, с неба обрушивается не привычная морось, а самый

настоящий тропический ливень. По мостовым текут пенные реки, город

превращается в Венецию и в шуме воды, в легкой панике он сначала пустеет, а

потом исчезает, словно смытый дождем. Стекают острые черепичные крыши и

фонари превращаются в штормовые маяки. Мир меняется в одночасье из ласкового

становясь суровым. И это нормально. Так и должно быть. Только жуткий собор

торчит посреди пустой площади и даже не думает перетекать во что-нибудь

поприличнее. И это самый верный знак, что с Городом Дождя что-то не так.

Я все еще пытаюсь осмыслить этот факт, стоя посреди пустой площади, в

гордом одиночестве и мокрая, как мышь, когда в проулке возникают желтые глаза

автомобильных фар, потом подсвеченные ими белые буруны, потом "выплывает"

темно-серая машина, открывается дверца и я, опомнившись, ныряю внутрь, еще

успев подумать, что лучше бы мне этого не делать.

– Как ты нашел меня?
– спрашиваю я вместо "здравствуй", потому что вчера мы расстались далеко за полночь.

– Где ж еще, по-твоему, должны пересечься две постоянные, как не в точке наивысшего напряжения на Меридиане?
– он кивает рыжеватой головой в сторону собора.

* Ой, отстань, - морщусь я, - ты становишься таким же занудой, как д-р

Эйнштейн.

* Спасибо, - фыркает Рей, - я польщен.

Напряженно размышляю над тем, что услышала. "Точка наивысшего напряжения на Меридиане"...

* Хочешь сказать, - осторожно формулирую я, - что законы физики в

Городе Дождя не работают?

* Они работают везде, - отвечает Рей, плавно разворачивая машину, вспенившую колесами небольшое озеро, - Но не везде работают законы элементарной физики. Надеюсь, это тебе не нужно объяснять?

– Спасибо, обойдусь, - огрызаюсь я, - лучше объясни мне, академик, то, чего я не понимаю. Как связаны собор и Охотники?

Рей бросает на меня один из своих странных взглядов, вроде бы ничего не

выражающий, но он просвечивает меня насквозь, как рентген.

* Сам факт связи можно записать в "дано"?

Записывай. Не ошибешься. Сам знаешь, я редко утверждаю что-нибудь категорически, но уж если я это делаю, значит так оно и есть.

* Я верю, - кивает Рей, чуть сощуренными глазами обшаривая дорогу перед

собой. Вернее - ее отсутствие, потому что видимость - нулевая. Сумерки, только что прошедший ливень - все это располагает Город к метаморфозам.

Быстро сгустившийся туман довершает дело. Мы - два робинзона на необитаемом

острове, посреди Великой Пустоты. И Великого Молчания. Наконец я подаю голос:

* Так ты не знаешь?

– Я не Арбитр, знать все не имею физической возможности, - бурчит Рей, переключая скорость потому что перед нами, невесть откуда, вырастает крутая возвышенность и улица, до того - прямая, выгибает спину как рассерженная кошка.- Я вообще ничего не знаю наверняка. Хотя, конечно, догадываюсь о многом. Но тебе мои догадки ни к чему, довольно того, что я сам в трех соснах заблудился.