Моя надежда ясная,Как жук, упала на спину.Ты показалась вдалекеС забавным зонтиком в руке;Ты жука коснулась кончикомТоненького зонтика.Зажужжав внезапно, жукТихо закружил вокруг.Моя надежда ясная,Как жук, упала на спину.
«Ветер, две ивы качая…»
Ветер, две ивы качая,Тихонько баюкает нас;Хотя ты молчишь — я знаю,Что это в последний раз.Стемнело. Луна над домом,Листья шуршат на крыльце,Все кругом так знакомоИ звезда, как точка в конце.Ты смеешься горько и тихо,Я страшного слова жду,И в сердце темные липыПахнут, как в старом саду.
Альбер-Жан
(Род. в 1892 году)
НА ПЛАТФОРМЕ
Я устал, не свершив дороги…Моя душа застыла, замлели ноги,Как у путешественника после ночи в вагоне.Но я не слышал, как поезд в поле стонет,Но я не видел за окнами,За серыми потными стеклами,Ни деревень, летящих мимо,Ни скользящего дымаНесущегося локомотива,Что прорезывает с грохотомПоля и нивы,Где синеют ласковые крокусы.Я не знал радости приехать вечеромНа новое место,В город большой и неизвестный,Исколотый огнями желтымиИ перерезанный широкой рекой,Что качает отраженьяСвоими тихими волнами.Я не говорил себе с надеждой и с тоской:«Что за стенами черными?Как я буду жить здесь, в этом странном городе?»Я не знал внезапного пробужденьяГде-то на юге, где рассвет весеннийЗаливает отблеском алымБольшие белые стены вокзала.Я этого не испытал,А между тем я так устал,Как будто я это все испытал.Я сижу на скамье и гляжуНа тех, что приезжают и уезжают, не зная отдыха;И свистит поезд мрачный,Виснут рыданья в сером воздухе.Я остаюсь, я сижуС теми, что плачут.Ах, дайте мне силы сесть на этот поезд черный,И я оставлю на платформеОтчаянье, и слабость, и жалобы этиМоей души усталой;Я оставлю их на скамейке,Как забытый чемодан.Только б уехать далеко от этого дымного вокзала,От жизни беднойК солнцу иных стран.Да, я хочу быть усталым, но после — когда я приеду!..
Жан Дорсенюс
(1892—?)
ОКТЯБРЬ
Грязный туман деревья лижет,Сирены кричат безысходней,Осени лицо склоняется ниже,И октябрь приходит.Дождик течет по мутной раме,Школьники грустят над белыми листами.Октябрь, октябрь,Ты убил солнечные каникулы,А на школьном дворе ветер жадныйИграет листьями сухими, забытыми.Октябрь туманный,Пора тоски и всего тяжелого,Жалоб шарманкиС охрипшим голосом.Октябрь, о грустный месяцПростуды, похоронных процессий,Октябрь, ты жестче и грубее сентября,И у тебя нет уюта декабря,Его вечеров у камина.О октябрь. Дождливый, сырой и длинный,Я люблю тебя за то, что под твоим знакомМолодые девушки начинают грезить грустнейО далеких озерах, о печали закатаИ о белых стаях новых лебедей;И за то, что на их красные щеки ложатся осенние тениИ лица бледнеют и тают под скукой твоих воскресений.
Франсис Жамм
(1868–1938)
ИЗ КНИГИ «ОТ УТРЕННЕГО БЛАГОВЕСТА ДО ВЕЧЕРНИ»
ПОЛЕЗНЫЙ КАЛЕНДАРЬ
В марте (знак Овна) начинают сеятьКаротель, капусту и пахучий клевер.Боронить кончают и в садах навозомУдобряют землю, подстригают лозы.Для животных зимний корм окончен, в селахМатери прилежно лижут пухлых телок.День на час и пятьдесят минут длиннее,И, когда по вечерам едва темнеет,Козьи пастухи, отставши на опушке,Надувая щеки, что-то трубят в дудки,И овчарка, стадо коз оберегая,Машет поднятым хвостом и громко лает.В марте вербное выходит воскресенье.В детстве мне давали в этот день печенье.Я к вечерне шел послушный, молчаливый…Перед службой мать мне говорила:«У меня на родине цветут оливы…Под оливами Христос тогда молился…И за Ним пришла толпа. В ИерусалимеЛюди, плача, повторяли Божье имя,И Его осленок семенил ногамиПо дороге, густо устланной ветвями.Злые нищие кричали от восторга,Потому что веровали в Бога,Женщины дурные делались другими,Оттого лишь, что Он ехал перед ними…И Его за солнце люди принимали…Он умерших воскрешал… Его распяли…»Тихо плачу я, сжимая зубы,Вспоминая о вечерней службе,Как держал кадильницу я в сельском храмеВ крестном ходе меж хоругвями, крестами,И как тихо слушал я кюре седого,Говорившего нам о страстях Христовых.Будет хорошо тебе с подругой в марте,На лугу, где вы найдете темные фиалки,Вы в тени увидите барвинок, раньшеЦвет его любил Руссо, и одуванчик…Курослепы, лютики, густые кашки,Золотые или белые ромашки.Анемон, жонкильи, снежные нарциссыВас заставят думать о швейцарских высях!Плющ, полезный для страдавших астмой…Если у подруги тонкие колени,Для твоей любви прекрасен свет весенний.Плечи нежные покажутся светлее,С головы до ног ее простое телоБудет как ручей, разлитый в бедрах, белый.От любви уставши, можно на охотеНесколько бекасов подстрелить в болоте.Друг, от городской работы утомленный,Я зову тебя в приют мой скромный.Мы не будем спорить об искусстве, жизни,Но, взглянув в окно на черный сад, на горы,И на стадо коз, идущих мимо,Ты прочтешь хорошие стихи, в которыхМне расскажешь о своей любимой.
«Он мирно на куске своей земли живет…»
Он мирно на куске своей земли живет,Стрижет кусты и собирает мед.И в винограднике имеет уголок,Чтобы из бочек пробовать бродящий сок.А заяц ест его салат, забравшись в сад,Где в дождь отяжелевшие кусты стоят.Крестьянин с гербовым листом идет к нему,Чтоб разузнать, как деньги получить ему.Ружье он чистит и с служанкой спит.Так жизнь его проходит, он доволен, сыт,Когда-то право он учил… С эпохи тойПортрет остался, напомаженный, худой,В дни романической дуэли из-за дамС газетою в руке он прямо смотрит там.Как старики его страдали, наконецОдно письмо от женщины нашел отец.Однажды вечером вернулся он домойС большой копной волос, усталый и худой.Поплакав, он похоронил отца и мать,Которых трогательно любит вспоминать.Он одинок и, как болтают все,Оставит дом свой Дюмерассам иль Кассе;Так проживает он один вблизи дубов,Проводит в кухне ряд осенних вечеров,Где спит собака у его горячих ног,А мухи пачкают беленый потолок.А иногда, проснувшись утром, снова онПред свыкшейся, служанкой пробует тромбон.Так день за днем, к чему не зная, он живет,Однажды родился он, однажды и умрет.
«Кто-то тащит на убой телят…»
Кто-то тащит на убой телят,И они на улице мычат.Пробуют, веревку теребя,На стене лизать струю дождя.Боже праведный, скажи сейчас,Что прощенье будет и для нас,Что когда-нибудь у райских вратМы не станем убивать телят,А напротив, изменившись там,Мы цветы привесим к их рогам.Боже, сделай, чтоб они, дрожа,Меньше б чуяли удар ножа.
«Есть здесь старинный дом…»
Есть здесь старинный дом, пустой и мрачный,Как это сердце пасмурными днями,В нем маки под дождем, клонясь и плача,Двор мокрый осыпают лепестками.Когда-то были отперты ворота,Камин топился, заливая светомЭкран зеленый, на котором кто-тоИзобразить хотел «Зиму и Лето».Докладывали о приезде Парсивалей,Приехавших из города с поклоном,Вдруг становилось шумно в тихой зале,И взрослые встречались церемонно.А в это время маленькие детиИграли в прятки или в зале длиннойРазглядывали старые портретыИ ракушки смешные на камине.А старики вздыхали над портретом,Какого-то из внуков вспоминая,Что умер он в коллеже ранним летом:«Как форма шла ему», — и мать роднаяРассказывала, как он был привязанК родителям, боясь им сделать больно,И бедного ребенка вспомнив сразу,Она в платочек плакала невольно.Теперь и мать забыта, пусто, мрачно,Как в этом сердце пасмурными днями,Как за воротами, где маки, плача,Двор мокрый осыпают лепестками.
«Вот кто славным трудится трудом!..»
Вот кто славным трудится трудом!Тот, кто наливает молоко в кувшин,Тот, кто стережет коров среди долин,Тот, кто жнет усатый и прямой овес,Тот, кто рубит тонкий ствол берез,Тот, кто чинит старый, порванный башмакПред семьей счастливой и паршивым псом,Мирно задремавшим пред огнем,Тот, кто ткет, чей ночью низкий стукРаздается, точно крик сверчка вокруг,Тот, кто выжимает виноградный сок,Тот, кто сеет в огороде лук, чеснок,Тот, кто собирает яйца кур…
«Это было вечером, оттенок гор…»
Это было вечером, оттенок горБыл как сделанный монахами ликер.И я чувствовал, душа моя идетК воздуху прозрачному, к снегам высот,К быстрым козам, к горцам, к мирным пастухам,К грязным овцам, к лающим на стадо псам,К звуку буксового крепкого рожка,Что вырезывала грубая рука,К сиплым колокольчикам бродячих стад,К домику священника, к толпе ребят,Что за рекрутами следуют хвостом,К водам, к белой рыбке с красным плавником,К храму сельскому с фонтаном перед ним,Где я был ребенком грустным и простым…
«В экипаже ехал я в деревню эту…»
Артуру Жассерио
В экипаже ехал я в деревню эту,Услыхав, что в ней когда-то жили предки.Над полями, где мы тихо проезжали,Грустно голуби тяжелые летали.Старая, давно уставшая кобылаПыльный экипаж едва-едва тащила,И я думал о наивных предках,Из деревни выезжавших редко,В воскресенье в накрахмаленных рубашкахШедших в церковь бедную меж пашней.Ехал я, чтоб поглядеть на их могилы,Скрытые, наверное, густой крапивой.Я приехал, снял с моих колен собаку,Не хотевшую с коляской расставаться.Башня старая стояла, как когда-то,На часах я увидал двенадцать.Я расспрашивал, но люди, отвечая,Удивлялись: «Это имя… мы не знаем…От одной старушки вы б узнать сумели,Но старуха умерла на той неделе».Я отправился к нотариусу, которыйВместо прадеда имел в селе контору,Пробовал расспрашивать кюре седого,Тоже не сумевшего сказать ни слова.На меня глядели домики, в которыхНе живет никто, и ветхие заборы,Двери с пылью старой, навсегда нависшей,Точно двери тихих склепов на кладбищах.Я прошел задумавшись, не замечаяНовых флагов на торжественной мэрии,Разных глупостей и новостей в селеньи,Надписи «республика» и объявлений.Наконец я подошел к большим воротам;В доме за обвитой розами решеткой,Жило старое и доброе семейство.Старый господин и дама вышли вместе;Очень милая и сгорбленная дамаМне ответила: «Ах, вы один из Жаммов,Да, они когда-то жили в этом месте,Сын нотариуса уехал в путешествие,Мы разрушенным и сгнившим дом купили,Старый дом, в котором ваши предки жили», —И, доставши ржавый ключ из кухни,Повели они меня к большой и прочнойЗаржавелой двери с ржавым молоточком;Окна грустные навек закрыты былиСмертью, временем и многолетней пылью.Я пошел по лестницам червивым, сгнившимВ комнаты забытые, где жили мыши,С штукатуркой обветшалой и с сырыми,Низкими перегородками меж ними.Двери в старых комнатах носили траур,Почерневшие, как будто от пожара.Мне показывали комнаты, в которыхЖили умершие, «здесь была контора».Я, простившись с милою семьею,Сел в коляску, посеревшую от зноя,Чтоб успеть добраться в городок далекий.И мы ехали на солнечном припеке.Лошадь бедная печально побежала,И собака маленькая задремала,Грустно голуби тяжелые леталиНад полями, где мы тихо проезжали.