Вечер у Мидии. Гостиная; налево проход в залу. Освещенная ниша направо у высокого окна. Несколько гостей.
ПЕРВЫЙ ГОСТЬ:
Морн говорит, — хоть сам он не поэт, —«Должно быть так: в мельканьи дел дневных,нежданно, при случайном сочетаньилуча и тени, чувствуешь в себебожественное счастие зачатья:схватило и прошло; но знает муза,что в тихий час, в ночном уединеньи,забьется стих и с языка слетитогнем и лепетом…»
КЛИЯН:
Мне не случалосьтак чувствовать… Я сам творю иначе:с упорством, с отвращеньем, мокрой тряпкойобвязываю голову… Быть может,поэтому и гений я…
Кто этот — / похожий на коня? <…> Поэт Клиян. — В «Изложении» «Трагедии» этот образ еще раздвоен: помимо Клияна в «Изложении» действует и другой поэт, безымянный, «длинноволосый человек с сумасшедшими бычьими глазами». В итоге Клиян вобрал в себя черты этого персонажа, представ, с одной стороны (во сне Эллы), в образе Минотавра, а с другой, — «громоголосым сумасшедшим», как его называет далее Морн. Безымянный поэт «Изложения» возникает вновь, уже как тип дурного поэта, в «Человеке из СССР»: ср. «Какой-нибудь длинногривый кретин читает стихи».
ИНОСТРАНЕЦ:
Искусный?
ВТОРОЙ ГОСТЬ:
Тсс… Он слушает…
ИНОСТРАНЕЦ:
А тот —серебряный, со светлыми глазами, —что говорит в дверях с хозяйкой дома?
ВТОРОЙ ГОСТЬ:
Не знаете? Вы рядом с ним сиделиза ужином — беспечный Дандилио,седой любитель старины.
МИДИЯ:
(к старику)
Так как же?Ведь это — грех: Морн, Морн и только Морн.И кровь поет…
ДАНДИЛИО:
Нет на земле греха.Люби, гори — все нужно, все прекрасно…Часы огня, часы любви из жизнивыхватывай, как под водою рабхватает раковины — слепо, жадно:нет времени расклеить створки, выбратьбольную, с опухолью драгоценной…Блеснуло, подвернулось, так хватайгорстями, что попало, как попало, —чтоб в самый миг, как лопается сердце,пятою судорожно оттолкнутьсяи вывалить, шатаясь и дыша,сокровища на солнечную сушук ногам Творца — он разберет, он знает…Пускай пусты разломанные створки,зато гудёт все море в перламутре.А кто искал лишь жемчуг, отстраняяза раковиной раковину, тотпридет к Творцу, к Хозяину, с пустымируками — и окажется в раюглухонемым…
ИНОСТРАНЕЦ:
(подходя)
Мне в детстве часто снилсяваш голос…
ДАНДИЛИО:
Право, никогда не помню,кому я снился. Но улыбку вашуя помню. Все хотелось мне спросить вас,учтивый путешественник: откудаприехали?
ИНОСТРАНЕЦ:
Приехал я из ВекаДвадцатого, из северной страны,зовущейся…
(Шепчет.)
МИДИЯ:
Как? Я такой не знаю…
ДАНДИЛИО:
Да что ты! В детских сказках, ты не помнишь?Виденья… бомбы… церкви… золотыецаревичи… Бунтовщики в плащах…метели…
МИДИЯ:
Но я думала, онане существует?
ИНОСТРАНЕЦ:
Может быть. Я в грезувошел, а вы уверены, что яиз грезы вышел… Так и быть, поверюв столицу вашу. Завтра — сновиденьемя назову ее…
МИДИЯ:
Она прекрасна…
(Отходит.)
ИНОСТРАНЕЦ:
Я нахожу в ней призрачное сходствос моим далеким городом родным, —то сходство, что бывает между правдойи вымыслом возвышенным…
ВТОРОЙ ГОСТЬ:
Она,поверьте мне, прекрасней всех столиц.
Слуги разносят кофе и вино.
ИНОСТРАНЕЦ:
(с чашкой кофе в руке)
Я поражен ее простором, чистым,необычайным воздухом ее:в нем музыка особенно звучит;дома, мосты и каменные арки,все очертанья зодческие — в нембезмерны, легкие, как переходсчастливейшего вздоха в тишинувысокую… Еще я пораженвсегда веселой поступью прохожих;отсутствием калек; певучим звукомшагов, копыт; полетами полозьевпо белым площадям… И, говорят,один король все это сделал…
ВТОРОЙ ГОСТЬ:
Да,один король. Ушло и не вернетсябылое лихолетье. Наш король —гигант в бауте {4} , в огненном плаще —престол взял приступом, — и в тот же годпоследняя рассыпалась волнамятежная. Был заговор раскрыт:отброшены участники его —и, между прочим, муж Мидии, тольконе следует об этом говорить —на прииски далекие, откудаих никогда не вызовет закон;участники, я говорю, но главныймятежник, безымянный вождь, осталсяненайденным… С тех пор в стране покой.Уродство, скука, кровь — все испарилось.Ввысь тянутся прозрачные науки,но, красоту и в прошлом признавая,король сберег поэзию, волненьебылых веков — коней, и паруса,и музыку старинную, живую, —хоть вместе с тем по воздуху блуждаютсквозные, электрические птицы…
4
Баута (ит. bautta — домино) — венецианская маска, первоначально — смерти, изображавшаяся на средневековых миниатюрах. Подробное описание бауты приводит П. П. Муратов: «Венецианская "баутта" состояла из белой атласной маски с резким треугольным профилем и глубокими впадинами для глаз и из широкого черного плаща с черной кружевной пелериной. К маске был прикреплен кусок черного шелка, совершенно закрывавший нижнюю часть лица, шею и затылок. На голову надевалась треугольная черная шляпа, отделанная серебряным галуном. При "баутте" носили белые шелковые чулки и черные туфли с пряжками» (П.П. Муратов. Образы Италии. М.: Республика, 1994. С. 24). В commedia dell'arte в бауту облачен Капитан — образ трусливого бахвала.
ДАНДИЛИО:
В былые дни летучие машиныиначе строились: взмахнет, бывало,под гром блестящего винта, под взрывыбензина, чайным запахом пахнётв пустое небо… Но позвольте, где женаш собеседник?..