Чтение онлайн

Анна уже хотела закрыть дневник, не в силах выносить тяжести открытий, когда ее взгляд упал на мелкую торопливую запись, сделанную на полях с такой силой, что перо в нескольких местах порвало пергамент:

'Сегодня снова видел во сне четвертую. Мою нежную лилию, мою Элоизу. Она не проклинает и не упрекает. Она лишь молчит и смотрит.

Каждый раз, просыпаясь после очередного ритуала, я клянусь, что это в последний раз. Что найду другой, менее чудовищный путь. Но Тень голодна, и ее настойчивый, назойливый шепот в моей голове звучит теперь громче голоса разума. Я становлюсь тюремщиком самому себе, но клетка неумолимо рушится изнутри, и скоро уже ничто не сдержит зверя.

Иногда я думаю, что Реймонд был прав в своем бегстве. Лучше бы он убил меня в библиотеке Монсерра, когда впервые узнал, как низко и глубоко я пал. Лучше мгновенная смерть от руки друга, чем этот вечный, изматывающий полет в бездну и гибель всех, кто оказывается рядом. Я не родился монстром, я сделал себя им собственными руками. Я — всего лишь слабый, тщеславный человек, возомнивший себя гением, и плачу за это чужой, невинной кровью. Инквизиция с ее кострами — милосердная кара по сравнению с тем адом, что я ношу в себе'.

Анна медленно выдохнула воздух, словно получила незримый удар прямо в грудь: ее только что выстроенное представление о герцоге как о холодном, бесчувственном чудовище дало очередную трещину, обнажив бездну человеческого страдания. Перед ней была не хроника самодовольного палача, а подлинный, отчаянный крик души в агонии. Она читала не оправдания, не самовосхваление, а искреннее признание в собственном падении, слабости и бессилии.

Перед ее внутренним взором возникла картина: герцог, сидящий за этим же столом в предрассветные, самые темные и одинокие часы, с пером в дрожащей руке. Он не оправдывался, а изливал на бумагу ненависть к самому себе. В этих сбивчивых, обрывистых строках не было и тени того высокомерного фанатизма, что сквозило в более ранних записях. Здесь был лишь пепел сожженной совести и граничащее с безумием отчаяние.

Анну, сквозь весь ее собственный ужас, пронзила острая, жгучая жалость. Она вспомнила лицо герцога, беззащитное и почти юное, каким оно было лишь во сне. Теперь она понимала, что в его ночных ласках была не только страсть, но и какая-то отчаянная нежность, словно в лице Анны он искал не просто наслаждения, а прощения, которого сам себе дать не мог.

Глаза Анны вновь опустились на страницы тайного дневника:

«Сегодня подписал бумаги. Открыл в Нанте приют для сирот, чьи отцы пали в этой этой бесконечной войне. Тридцать детей. Ничтожная капля в безбрежном море моей вины. Но, может быть, хоть одна душа, благодаря этому, избежит тьмы, которую я несу в этот мир».

Среди мрака самобичевания — одинокий, слабый луч искупления. Герцог тихо, без всякой огласки спасал детей, оставшихся без отцов из-за войны, в которой он, как маршал Франции, и сам был косвенно виновен. Анна замерла, снова и снова перечитывая эти строки.

Если предыдущие откровения показывали герцога фанатиком или мучеником, то эти показывали его душу целиком, во всей ее раздирающей противоречивости — разрушитель и благодетель, слитые в одном человеке.

Анна отбросила дневник, но ненависти не ощутила. Да, герцог совершал и замышлял ужасное. Но он и страдал от этого так, как, возможно, не страдал ни один из его врагов. Не как самовлюбленный тиран, а как человек, раздавленный невыносимым грузом вины, заложник созданного им же чудовища.

Анна снова взглянула на дверь в спальню. За ней спал не просто загадочный незнакомец или могущественный колдун. Там спал истерзанный человек, долгие годы проигрывавший страшную войну с самим собой. И роль Анны в этой войне оказалась куда сложнее и страшнее, чем она могла предположить. Она была для него не просто жертвой или орудием возмездия. Судя по всему, в его глазах она была единственно возможным спасением.

Герцог был и воином, и мыслителем, и предателем короны, и мстителем за поруганную любовь. И масштаб его грехов, и отчаянные попытки искупления были одинаково грандиозны, одинаково поражали воображение.

Поднявшись, сжимая в руке тайный дневник, Анна медленным шагом вернулась в спальню. Она замерла у кровати, над спящим герцогом, смотря в его спокойное лицо, и почти беззвучно, прошептала:

«Что же мне с тобой делать, монсеньор… мой Жиль? Что мне теперь делать с тобой и с этой правдой?»

Ответа не последовало. Анна слышала лишь ровное дыхание самого сложного, страшного и несчастного человека в своей жизни.

Покои герцога

Анна, завороженная и парализованная, стояла в дверном проеме. В руке она сжимала кожаный переплет, как доказательство преступлений герцога.

Анна сделала крадущийся, неслышный шаг вперед, ковер под ногами надежно гасил все звуки. Герцог не проснулся. Она приблизилась, затаив дыхание. Как странно, что монстр может иметь такое человеческое, усталое лицо. Ресницы темными полумесяцами лежали на щеках, губы были слегка приоткрыты.

«Ключница. Сосуд. Запечатать».

Слова из дневника стояли перед глазами, до боли сдавливая виски. Анна протянула руку, чтобы коснуться обнаженного плеча герцога, но замерла. Что она скажет? Что все теперь знает? Разве слова что-то изменят.

Герцог шевельнулся, его рука инстинктивно потянулась к другому краю кровати, нащупывая тепло Анны. Встретив пустоту, он приоткрыл глаза.

— Анна? — хрипловато спросил он. — Почему ты ушла?

Герцог приподнялся на локте. Его взгляд, затуманенный сном, упал на Анну, замершую у камина, и на знакомый переплет в ее руках. В глазах мелькнула мгновенная, дикая вспышка паники, тут же сменившаяся холодным, обжигающим гневом.

— Ты рылась в моих вещах? — резко и гневно выкрикнул герцог.

Он рванулся с кровати, забыв о наготе и шрамах, покрывающих тело. В эту секунду он снова стал маршалом Франции, защищающий свою неприкосновенность.

Анна не шевельнулась, в упор глядя на герцога. Его горящие гневом глаза столкнулись с ее холодным немигающим взглядом. Внезапно герцог обмяк плечами, его кулаки разжались, и пальцы беспомощно задрожали.

— Ты все прочла, — устало констатировал он.

Анна кивнула. Горло сдавил спазм, и она сглотнула ком, не в силах произнести ни слова.

— Значит, теперь ты точно уверилась, что видишь перед собой чудовище, — надломлено констатировал герцог и тяжело сел обратно на кровать.

— Я вижу… человека, — ответила Анна, — который сделал меня орудием. С самого моего рождения.

— Орудием? — герцог горько усмехнулся, — Нет, Анна, я никогда бы не посмел завершить это. Ты была… единственной надеждой. Моим искуплением. Проклятие я сам на себя навлек, а ты оказалась единственным возможным спасением от него.

— Спасение? Я? — голос Анны дрогнул, и она сделала шаг назад, к стене, будто ища опоры. — Ты собирался запечатать эту Тень, во мне? И это ты называешь спасением? Это спасение для тебя или вечная казнь мне?