Чтение онлайн

— Открывайте! — рявкнул он привратникам, и те молча ухватились за массивные засовы.

Анна, не дыша, прошла под грозной тенью решетки, чувствуя, как на ее спину ложится взгляд Клода Буле. Но ворота были уже позади. Впереди лежала дорога, убегающая в поля, окутанная утренним золотым маревом, и сладкий, пьянящий воздух ударил в голову, заставив на мгновение забыть и о тошноте, и о страхе. Клодетт, поддержав Анну под руку, засеменила рядом, весело и беспечно щебеча что-то о травах.

Дорога, широкая и укатанная, вела их не к убогим лачугам, которые Анна видела в последние годы на землях Монсерра. Окрестности Шантосе выглядели куда благополучнее: по краям пути стояли не хлипкие плетни, а добротные изгороди.

Вскоре перед ними раскинулась деревня. Сам воздух, хоть и был колок от мороза, оказался свеж, пахнул дымом поленьев и едва уловимым, но стойким ароматом смолы — здесь явно не скупились на починку и строительство. Улица оказалась единственная, но просторная, мощенная булыжником. Даже зимой по ней двигались груженые сеном сани, запряженные сытыми, могучими лошадьми. Избы стояли не впритык, а вольготно, каждая с прочной и аккуратно подправленной соломенной кровлей, из-под которой выглядывали слюдяные окошки. Многие дома были двухэтажными, с выступающими вторыми ярусами, где переплетение темных балок на светлой обмазке складывалось в прихотливый узор, говорящий о достатке и некоторой тщеславности хозяина. Между ними виднелись крепкие, крытые дворы, откуда доносилось спокойное мычание упитанных коров и блеяние овец.

Люди, попадавшиеся им навстречу, не спешили шарахаться в сторону, пряча взгляд. Они, плотно закутанные в добротные суконные плащи, останавливались и смотрели на незнакомую знатную даму с любопытством, лишенным страха, и даже кланялись с достоинством вольных или, по крайней мере, зажиточных хлебопашцев. И сам их вид словно говорил: здесь порядок, здесь исправно платят оброк, здесь нет места голоду и разбою.

И все же, при всем этом довольстве, крестьянский дух витал здесь не менее явственно, чем в самых нищих селениях: едкий запах дыма и навоза; свиньи, воровато роющиеся в куче мусора у водопоя; вездесущая грязь, пусть и припорошенная снегом на замерзших колеях, и простая грубость в лицах и манерах людей. Даже воздух, несмотря на морозную свежесть, был насыщен запахами человеческой жизни: немытой шерсти, кислого теста, древесной смолы и вечно тлеющего торфа.

Дом знахарки

Клодетт, ведя Анну мимо самого большого дома с резными наличниками, гордо пояснила:

— Это дом нашего старосты. Его сын в Париже, у кожевника, учится. А вон там, — она кивнула на крепкое строение с каменным низом, — наша кузница. Лучших подков от Бернадетта не сыскать во всех окрестностях!

И в ее голосе звучала спокойная уверенность и даже гордость за свою малую родину, за этот уголок земли, сумевший отвоевать у судьбы и нужды свой кусок сытости и покоя.

Клодетт, не замедляя шага, прошла мимо любопытных взглядов старух, и при виде детворы, играющей в снежки, бойко кивая и бросая на ходу: «Здравствуй, тетя Марта!», «Привет, Пьер, смотри, какой вырос!», — и ее звонкий и простой голос был здесь своим.

Дверь в дом матери Клодетт оказалась плотной, из толстых досок, с кованой железной скобой, отполированной до блеска множеством прикосновений. Клодетт не стала стучать, а лишь толкнула ее, и створки бесшумно подались внутрь, впустив их в иное пространство, в мир, отличный и от сытого деревенского довольства, и от холодного величия замка.

Здесь пахло не просто дымом, а десятками сушеных трав, развешанных пучками под темными, закопченными балками потолка: горьковатой полынью, сладковатым донником и терпким чабрецом. Пахло воском от огарка свечи, мерцавшего в красной глиняной чашке на крепком дубовом столе, пахло сушеными грибами и кореньями, разложенными на полках, сухой землей и чем-то звериным, точно в логове.

В глубине комнаты, у очага, где неярко тлели поленья, сидела в низком кресле, сплетенном из ивовых прутьев, женщина. Она не встала при их появлении, не подняла глаз от глиняной ступки, в которой медленно и ритмично растирала что-то длинными костлявыми пальцами. Лицо ее, испещренное морщинами, было обрамлено седыми, заплетенными в жесткие косы волосами, и в полумгле оно казалось высеченным из старого, желтоватого камня.

— Вот и мы, матушка! — голос Клодетт прозвучал приглушенно, почти благоговейно, утратив свою обычную бойкость. — Мадам герцогине нашей нездоровится третий день.

Темные, глубокие, почти черные зрачки знахарки уставились на Анну с безмолвной проницательностью. В них не было ни любопытства деревенских жителей, ни подобострастия слуг, лишь спокойное внимание. Она смотрела на Анну так, будто уже знала все: и причину ее визита, и тайну, скрытую в самой глубине ее существа, и сам исход этой встречи.

Наконец, знахарка медленно отложила ступку в сторону. Ее движения были лишены суеты и полны неспешной уверенности женщины, привыкшей не торопить события, будто она знала, что все приходит в свой час.

— Подойди ближе к огню, дитя, — сказала она. Голос ее был низким, хрипловатым и в нем не прозвучало ни ласки, ни угрозы, — И покажи мне свои руки.

Это был не просьба, а повеление. И Анна сделала шаг вперед, в круг света от очага. Она медленно, почти против воли, протянула руки

Пальцы знахарки, сухие, шершавые, как коренья, прохладные на ощупь, приняли ее руки с неожиданной бережностью. Она не спеша повернула их ладонями вверх, потом вниз, изучая не линии судьбы, а кожу, ногти, сами подушечки пальцев, будто читая в них некую тайную летопись тела. Ее прикосновение было безличным, точным, лишенным какого бы то ни было волнения. Потом она перевела темный, неотрывный взгляд на лицо Анны, долго всматриваясь в синеву под глазами, в легкую отечность век, в ту особенную, восковую прозрачность кожи, что бывает лишь у женщин, носящих под сердцем новую жизнь.

— Ложись, — просто сказала она, кивнув на широкую, застеленную овчиной лавку у стены.

Анна повиновалась, ощущая под собой жесткость дерева сквозь мягкость шкуры. Знахарка наклонилась над ней, и на Анну пахнуло смолой и дымом. Она не использовала никаких инструментов, лишь свои руки. Одну, тяжелую и теплую, она положила Анне на лоб, другую — на низ живота, чуть ниже пупка. Ладонь ее была удивительно спокойной и неподвижной. Она не давила, не щупала, словно прислушивалась, позволяя себе уловить то, что было сокрыто от глаз. Анна зажмурилась.

«Она ищет… Она знает…»

Минута тянулась бесконечно. Наконец, знахарка медленно выпрямилась. Она отступила на шаг, ее лицо в полумгле не выражало ни радости, ни печали, и посмотрела прямо на Анну. Ее черные глаза, казалось, видели и замок, и герцога, и весь тот запутанный клубок страха и надежды, что сжимал горло.

— Твое недомогание — не болезнь, дитя мое, — произнесла она,— И не отравленье. Оно — от жизни. Ты понесла. В твоей утробе бьется теперь два сердца.

Анна не смогла издать ни звука, лишь ощутила, как по всему ее телу разливается волна осознания и изумления.

«Два сердца…»

Анна порывисто поднялась с лавки.

— Не говорите… — прошептала она,— Никому… Ни единого слова.

Ее взгляд метнулся от спокойного лица знахарки к встревоженному лицу Клодетт.

«Герцог… Тень. Тень смотрит его глазами, слушает его ушами. Тень везде, где есть он. Узнает он — узнает и Она. И тогда… тогда ребенок…»

Эта сущность не потерпит наследника. Не потерпит соперника. Не потерпит жизни, возникшей помимо ее воли.

Мысли неслись вихрем, обрывочные, панические. Анна видела только безликую, всепоглощающую тьму, протягивающую свои щупальца к беззащитному комочку жизни у нее внутри.