Чтение онлайн

— Теперь ты знаешь. Я лишь хочу, чтобы ты поняла — тот человек, что стоял над Элоизой… это был не настоящий я. Я был как раб, пытающийся купить своему господину еще один день в надежде, что завтра найду ключи от своих цепей.

Герцог помолчал.

— Я превратил свой замок в бойню, чтобы однажды привести в него не очередную жертву, а единственную, кто мог бы помочь мне прекратить это. И в этом — вся моя вина.

«Он дает мне выбор между двумя формами ада, — подумала Анна, — тем, что будет продолжаться, и тем, что мы можем прекратить вместе».

Герцог стоял у камина, опершись о мраморную полку, и его обычно горделивая фигура казалась теперь пустой скорлупой, из которой вынули: гордыню, и ярость, и саму душу, оставив лишь изможденную оболочку.

Анна приподнялась на кровати, движимая не мыслью, а каким-то глубинным инстинктом, и медленно встала. Она приблизилась к герцогу на ватных ногах и положила ладони на его спину, ощутив под тонкой тканью рубашки напряженные мышцы. Он не обернулся, не дрогнул, лишь его дыхание на мгновение прервалось. Все его тело отозвалось на это прикосновение содроганием.

— Анна… — его голос оборвался.

— Молчи, — негромко приказала она, разворачивая герцога к себе и заставляя встретиться с ней взглядом. Ее холодные и чуть дрожащие пальцы нашли шнуровку его дублета. Движения были неуверенными, пальцы путались в тесемках.

Герцог не помогал ей, но и не сопротивлялся, позволив ей раздеть себя, молча и с опущенными глазами. Когда одежда упала на пол, она снова увидела шрамы: старые, белесые и свежие, розовые полосы. Анна провела ладонью по самому длинному, пересекавшему ребра.

Герцог сжал ее руку.

— Ты не должна, — прошептал он. — После всего, что ты узнала… после того, что видела…

— Именно поэтому и должна, — перебила его Анна, — Чтобы помнить. И чтобы ты помнил.

Она потянула его за собой, к груде подушек. Их соитие не было любовью, это был молчаливый, тяжелый обряд, противопоставленный тому, кощунственному ритуалу, который ей пригрезился.

Прикосновения герцога были осторожными, почти робкими, будто он боялся запачкать ее своей скверной. Анна смотрела в потолок, чувствуя его вес и его дыхание на своей шее.

Когда все закончилось, герцог отстранился, но Анна нашла его руку и прижала к своей груди, туда, где бешено и громко стучало сердце.

— Теперь мы связаны, — тихо сказала она, глядя в отсветы пламени на потолке. — Не браком и не магией, а этой последней правдой.

Герцог молча прижался горячими губами к ее плечу. Анна закрыла глаза. Она не чувствовала себя ни жертвой, ни госпожой. Она чувствовала себя до неприличия, до боли живой. И от этого осознания было не по себе.

Окрестности Шантосе

Несколько дней после Анне нездоровилось, и она вернулась в свою комнату. Герцог не беспокоил ее, заперевшись в лаборатории с доверенным слугой.

Очередное утро застало Анну в состоянии тягостной дурноты. Явившаяся с завтраком Клодетт замерла на пороге, беспокойно теребя край белого фартука.

— Мадам… Вам нехорошо? Я сейчас, я принесу уксусной воды, или отвару мятного… Матушка моя, бывало…

— Нет, Клодетт, — слабым голосом пробормотала Анна. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Мне нужна твоя помощь. Ты отведешь меня… к своей матери. В деревню.

Глаза Клодетт округлились от изумления, смешанного с восторгом.

— К матушке? О, сударыня! Да, конечно же! Она такая, матушка-то, она все знает, от любой хвори средство найдет, у нее и от лихорадки, и от сглазу, и от тоски сердечной… Она вам поможет, непременно! Я все устрою!— она понизила голос, и ее быстрые, птичьи глазки блеснули.

Анна так и не смогла проглотить ни кусочка. Клодетт только вздыхала, потом принесла охапку теплой одежды. Анна накинула теплый плащ-мантель с капюшоном, отделанный соболем, а руки спрятала в муфту из того же меха, еще хранившую лавандовый запах замковых покоев. Клодетт наклонилась и обула Анну в мягкие сафьяновые сапожки на меховой подкладке.

Вместе они пошли через заросли орешника к боковой калитке. Анну не отпускала мысль, что она пытается сбежать. Тяжелые, окованные железом дубовые ворота замка грозно возвышались перед ними, за ними был мир вольного ветра и свободных дорог, от которого Анна уже успела отвыкнуть. Холодное зимнее солнце играло на острых шипах решетки-герсы, и рядом Анна увидела тех, про кого успела забыть: четырех стражников во главе с начальником. Они переговаривались и смеялись, не замечая ее.

Анна слегка обернулась на Жанетту и подобрала юбку.

«Я здесь хозяйка, и они это знают», — подумала она, приближаясь.

Начальник стражи, суровый мужчина с лицом, изборожденным шрамом, пересекавшим щеку от виска до упрямого, тяжелого подбородка, медленным, оценивающим взглядом окинул обеих. Анна упрямо вскинула подбородок, сглатывая вновь накатившую дурноту.

«Он видит… мою слабость, дрожь в коленях, которую я пытаюсь скрыть… Он чует неладное, как старый волк. Но я не сбегаю, я вернусь».

Клодетт же, напротив, встретила взгляд начальника стражи с такой безмятежной готовностью, словно он был ее старым добрым знакомым. Прежде чем воин успел открыть рот, чтобы изречь свое грозное «Куда?», она уже шагнула вперед, и из ее уст полился такой бойкий, искренний поток слов, что прочие стражники невольно повернули к ней головы.

— Шевалье Клод! — звонко начала она, — Мы к матушке моей, в деревню, по самому что ни на есть спешному делу. Его сиятельство герцог изволили приказать принести новый запас трав, — она многозначительно понизила голос, делая круглые глаза, — А матушка моя, она ведь травница первая в округе, у нее и зверобой от тоски, и дягиль от спазмов, и все прочее. Мы мигом, пока солнце высоко не поднялось… Мадам герцогиня вызвалась лично проследить, чтоб все как надобно было, ведь для герцога — все самое лучшее!

Она замолкла, сияя простодушной улыбкой, и стояла, чуть склонив голову набок, вся — воплощение рвения и служения. Молчание повисло в воздухе. Начальник стражи, Клод Буле, не сводил с Анны колючих, выцветших на солнце глаз, будто пытаясь заглянуть в самую душу, взвешивая, вычисляя, ощущая подвох, но не находя его.

Анне казалось, что она читает его мысли:

«Для герцога…»

Этим все сказано. Ослушаться? Задержать? Всякое рвение, направленное на пользу господина, священно.

Наконец шевалье Буле медленно, будто нехотя, кивнул, и жест его, короткий и отрывистый, был значимее всяких слов.