Чтение онлайн

— Ты хорошо придумал, Мигель, но вот станет ли Рауль рисковать из-за тебя своими людьми?

— А ты не сомневайся — Я улыбнулся и подмигнул парню — Есть кое-кто, чей голос будет услышан и Рауль не то что пойдёт, он побежит нам на выручку.

— Думаешь, что сеньорита Анита…

— Скажем так, я очень на это рассчитываю, Симон. А сейчас, иди отдыхать, путь предстоит не близкий, да и я тоже чуток придавлю на массу.

Парень не понял последнего выражения, но уловив общий смысл, ушёл в первый зал, откуда раздавался негромкий сам Детонатора. Я тоже прилёг и смежив веки ещё некоторое время гонял варианты возможного поведения федералов. По всему выходило, что пока нет причин думать о провале. С точки зрения любого более-менее грамотного спеца, слишком многое зависело от случайных факторов, не поддающихся анализу. Так. Почти незаметно для себя, я соскользнул в вязкую полудрёму, когда слышишь и воспринимаешь всё, что происходит вокруг, но тем не менее, в ощущения вклиниваются грёзы…

Мне снился снег, наш, родной и такой до боли знакомый по ощущениям, въевшимся в самоё моё нутро. Его пушистые, невесомые хлопья падали со свинцово-серых, высоких небес, окутывая всё вокруг словно пуховым покрывалом и таинственной дымкой. Оглянувшись вокруг, узнал родные места: вот рубленая ещё отцом баня, почерневший сруб, чуть припорошенный на стыках брёвен только что выпавшим снежком. Вдруг, я понял, что со спины ко мне подходит Наташка. Её лёгкие, быстрые шаги по скрипучему снегу звучат знакомо, совсем как наяву. Оборачиваюсь и тону в её огромных, зеленовато-серых глазищах, обрамлённых не лишком густыми ресницами, замечаю буквально всё: проступившие бледные крапинки веснушек обсыпавшие прямой, чуть вздёрнутый нос и щёки, пару новых морщинок в уголках рта. Из-под собачьей, рыжей шапки, выбилось пара прядей густых, светло-русых волос, в которые тоже успели впутаться снежинки. Жена была в белой дублёнке и специально сшитых для неё унтах, которые едва доходили до колен, прикрытых клетчатой шерстяной юбкой, чуть выглядывающей из-под пол приталенной белой шубейки, на которую я ухлопал весь свой оклад за два месяца.

— Гор-рка!.. — Весёлый, звонкий девичий голос эхом отозвался в сосняке, тревожа покой улёгшегося на зимнюю спячку леса, затрещала, вспорхнув с ветки и полетевшая в более спокойное место сорока.

— Ната! — Вроде как произнес я в ответ, но во сне всегда нет чёткого ощущения действий — Родной мой человечек, я… Я так скучаю!..

Руки мои неподвижно, плетьми, лежали вдоль туловища, словно примороженные, ноги застряли в снегу, почти по колено, не давая двинуться с места. Радость встречи, растерянность и щемящая тоска накрыла с головой, вышибая из головы все остальные мысли. Наташа пробежала пару оставшихся до меня метров и её руки сомкнулись на моей шее, а ещё через доли мгновения, уже вновь пробовал губы, такой родной и любимой женщины. Напрягая все силы, мне удалось поднять руки и обнять её в ответ. Но ощущения и запахи во сне стирались, я и был там, на нашей «фамильной», как называл её отец, даче и одновременно ощущал на лице сухой ток воздуха подземелья и лёгкий запах болотной гнили. Но в тоже самое время, не было полного ощущения пришедшего сна: руки обнимали знакомую, хрупкую фигурку жены, губами я ловил то капризную и тонкую верхнюю, то полную и податливую нижнюю губы Наташи. Такая двойственность оставляла смутное чувство близкой беды, вот она — крадётся на мягких лапах, чтобы упасть сверху, ударить поддых, окружить и навалиться со всех сторон…

Солнце уже не так жгло, но жар всё же струился от асфальта, стен домов и проезжающих мимо автомобилей. Журавлёв поправил солнцезащитные очки — «капли», машинально проверяясь на предмет сторонней опеки и свернул в проулок между двумя блочными трёхэтажками и оказался во внутреннем дворике одной из них. Встав в тени чахлого дерева, бросавшего рассеянную тень на пыльную землю, Николай стал ждать. До условленного времени оставалось ещё минут двадцать, а вообще, он кружил вокруг по кварталу около двух часов кряду, стараясь выявить активность возможной засады, заодно, проверяя, не прицепился ли кто-нибудь непосредственно за ним самим. Египет, в последнее время, вновь стал местом постоянных столкновений с англичанами, окончательно перешедших в подчинение к бывшим «младшим партнёрам» из Штатов. Впрочем, «томми», [79] часто взбрыкивали и тогда удавалось сыграть на противоречиях между «родственниками». Но сейчас, всё было несколько иначе: вот уже более двух лет, Журавлёв работал на представителя КПК, выполняя поручения главного ревизионного органа партии в рамках своей службы, инспирированы они всегда с подачи представителя комитета партконтроля, которого он знал только под псевдонимом, связной просил называть себя — Изяслав. Но Журавлёв совершенно точно знал, что этот невысокий, с невыразительным, скучным лицом человек, при одном взгляде на которого хотелось отвести взгляд — очень высокопоставленный чиновник МИДа. Несколько раз, Николаю удалось засветиться на каком-то ведомственном мероприятии, там он увидел своего связника в окружении чиновников министерства иностранных дел и были это люди из высшего эшелона.

Завербовали Журавлёва просто: Николай никогда не отличался сдержанностью в отношении «пиджаков» и как-то раз, открыто выступил против своего тогдашнего шефа — полковника Фесенко, по чьей милости провалилась одна операция в Вене и в ходе возникшей перестрелки с немецкими «коллегами» из BND, [80] погибло двое сотрудников из группы обеспечения. Смерть таких же, как он сам — опытных диверсантов как он сам, майор вполне мог пережить. Так или иначе, это была их работа, к риску и весьма вероятной гибели их готовили и со смертью Николай уже притёрся, постоянно ощущая её ледяное дыхание затылком. Но вот пара пожилых австрийцев, вся роль которых заключалась в передаче «посылок» и выполнении несложных заданий типа «пойди-принеси»… Случился громкий скандал, во время которого, майор чуть не придушил непосредственного начальника, в момент разбора полётов обронившего нечто пренебрежительное, по поводу погибшей под пулями немецких оперов семейной четы. Рванувшись к полковнику через стол, на глазах у прятавших глаза в пол бойцов своей группы, Николай сомкнул пальцы на худощавой шее начальника, желая увидеть, как потускнеют лишённые искры жизни глаза этого мерзавца. Вовремя опомнившиеся подчинённые еле-еле уберегли майора от гарантированной статьи за убийство. Опешивший Фесенко, хрипло откашливаясь и цедя угрозы, счёл за благо ретироваться. Глядя, как за полковником закрывается дверь кабинета, Николай с тоской подумал, с сожалением о том, что не придушил это самодовольное ничтожество, по чьей вине погибло двое по сути мирных людей.

На пару месяцев Журавлёва отстранили от службы, прямо намекая на увольнение с оперативной работы и исключение из партии. Последнее обстоятельство, было особенно неприятным. Николай получил партбилет после выполнения сложного задания в Бейруте, был ранен и на торжественное собрание явился ещё с тросточкой. А вручал ему красную книжечку сам Василий Поваров, личность легендарная в узких кругах. Будучи командиром разведроты во время войны, Василий Алексеевич лично уничтожил за всю войну более трёх сотен фашистов, сто пятьдесят восемь из которых — голыми руками, удавкой и ножом-финкой. Нож он не таясь носил всегда при себе и с готовностью демонстрировал молодым сотрудникам боевые приёмы, даже в свои семьдесят пять не теряя сноровки, давая фору более молодым умельцам. Тогда, ещё капитан Журавлёв, с искренним трепетом принял билет из рук старого диверса, навсегда запомнив руки старика, перевитые голубыми прожилками вен, в пятнах от ожогов и старческой пигментации, эти руки не дрожали, а последующее рукопожатие было крепким. Поваров ничего не сказал тогда, только остро глянули на молодого коммуниста из-под кустистых седых бровей, цепкие голубые льдинки глаз ветерана и Николаю вспомнился отрывок старого фильма «В бой идут одни „старики“», где вот точно так же красные книжечки получали те, кто только что вернулся из боя. И тут майор до конца прочувствовал и осознал то, что ему так долго внушали инструктора и старшие, более опытные коллеги: он на войне. Войне страшной, потому что нет видимой линии, отделяющей своих от чужих. Но ещё более страшной она казалась Николаю от того, что кругом живёт целый мир людей, думающий, что война давным-давно в прошлом…

Изяслав пришёл к нему домой, совершенно буднично позвонив в дверь через трое суток после окончания череды допросов и настоятельной просьбы не покидать Москвы и своей квартиры в частности, «до выяснения некоторых подробностей дела», как выразился «пиджак» из следственной комиссии. Николай равнодушно, не заглядывая в глазок обитой вишнёвого колера кожзаменителем двери, но привычно встав справа от двери, открыл и узрел в коридоре невысокую фигуру в старомодном чёрном плаще, надвинутой на глаза чёрной шляпе и совершенно обычного вида тёмно-серых брюках и остроносых чёрных же ботинках.

— Николай Валентинович? — Голос человека показался Журавлёву таким же бесцветным, как и его внешность.

— Так точно. Вы из следственной комиссии? — Николай посторонился приглашая гостя войти. Тот кивнул, на ходу расстёгивая плащ, одним текучим движением оказавшись в прихожей.

— Некоторым образом — Человек вынул «корочки», со знакомыми комитетскими реквизитами и в развёрнутом виде поднёс к лицу майора — Нам нужно поговорить, майор…

— Скорее уж лейтенант, учитывая формулировку обвинения, ваших коллег Дмитрий Вадимович — Журавлёв никогда не жаловался на память, а из предъявленного гостем удостоверения следовало, что это полковник Селиванов, второй заместитель начальника их управления. Фамилия была знакома и фигурировала в некоторых приказах по управлению, но лично с этим серым человечком, судьба не сводила. Чутьё подсказывало, что просто так, высокопоставленный чин из аппарата Конторы в гости к почти что отставнику не приедет, майор внутренне подобрался, пропуская гостя в тесную прихожую своей двухкомнатной квартиры. Жильё тоже было ведомственным, поэтому. Журавлёв с беспокойством думал, где они с женой и дочерью будут жить, если дело примет самый скверный оборот и его уволят. Родители оставили им небольшой домик за городом, но убогую избушку, где и осенью-то жить было трудновато, вряд ли можно считать полноценным жильём. Подавляя невольный вздох, Николай заставил себя отогнать невесёлые мысли и обратил всё внимание на гостя.

— По результатам расследования, полковник Фесенко уволен со службы и заключён под стражу. Вы временно назначаетесь исполняющим обязанности начальника отдела оперативного воздействия, майор.

Ошарашив такой новостью, гость потоптался в коридоре и не снимая ботинок, лишь бросив шляпу на тумбочку и аккуратно повесив плащ на вешалку, перетёк в кухню. Будь этот человек объектом для захвата, пришлось бы поработать, мимолётно отметил про себя Николай и прошёл следом, рассеяно тронув чайник на плите.

— Чай будете, товарищ полковник?

— Не откажусь — Селиванов уселся так, чтобы и хозяин квартиры и вход в комнату, всё время оказывались у него перед глазами — И если можно, дайте пепельницу, с самого утра ничего не ел. А без папирос, увы, и получаса не могу, извините.

Журавлёв повернул переключатель под конфоркой на электроплите, достал чугунную, большую сковороду и взял из настенного шкафа глиняную пепельницу, выполненную в виде старого стоптанного башмака. Сам он курил только на балконе или выходил на лестничную клетку, жена не переносила табачного дыма, а пепельница осталась от умершего пару лет назад отца. Вот и пригодилась, мимоходом промелькнула мысль в голове майора, пока он шарил в холодильнике, выискивая, что-нибудь съестное. От пайка оставалось мало чего — жена относила большую часть дефицитных теперь продуктов масло, сыр и колбасу сестре. Та схоронила недавно мужа, сильно пьющего инженера, который при жизни зарабатывал не ахти и теперь одна тянула двоих ребятишек. Бедняга повесился в гараже, оставив записку, что — то в духе: «ухожу, прошу никого не винить». Слабые умы, часто чувствуют большую беду загодя, избирая для спасения даже такие способы как самоубийство, ведь им просто некуда больше бежать…

Найдя выход в четырёх сырых куриных яйцах, полусклянке постного подсолнечного масла и паре крупных помидорин с дачного участка, Журавлёв повернулся к гостю.

— Яичницу будете?

— Если вас это не затруднит, Николай… Можно вас так, без отчества?

— Можно, но…

Гость махнул рукой и раздвинул губы в улыбке, неожиданно искренней и располагающей, словно говоря: да ладно, церемонии уже ни к чему.

— Вот и хорошо, разговор предстоит непростой. Вам известно что-нибудь о некоем конгломерате западных бизнесменов, именующих себя «Консорциум»?